палец колечко, скрепляющее карточки для заучивания слов, или твердя по себя правила грамматики, я шагала вверх по узкой тенистой тропинке вдоль ручья. И очень скоро на пути моем возникала крутая лестница. Справа от нее тянулась высокая-высокая каменная ограда, окружавшая чей-то дом, с другой стороны блестел ручей; деревянные перила давным-давно рассыпались в труху, и в ветреную погоду, чтобы взобраться наверх, мне приходилось буквально карабкаться по каменным ступеням, не достигавшим в ширину даже метра.
У основания лестницы я всегда останавливалась. И спустя пятнадцать, а иногда — всего пять минут сверху доносился звук шагов. Тогда я, нарочито тяжело дыша, будто подошла только теперь, начинала подъем, преодолевая ступень за ступенью. И почти сразу наверху вырастала двигающаяся мне навстречу человеческая фигура. Расстояние между нами постепенно сокращалось. Я уступала дорогу, изо всех сил вжимаясь в каменную ограду. Поскольку иначе нам было не разминуться.
— Благодарю, — говорил он, не утруждая себя даже улыбкой, и спешил дальше.
Иногда он пропускал меня вперед. Иногда я дожидалась его внизу. Иногда он дожидался, когда я поднимусь на самый верх. Тогда я взлетала по ступеням стрелою и, едва переведя дыхание, благодарила его:
— Спасибо!
Каждое утро мы непременно встречались с ним на каменных ступенях. Ему наши встречи представлялись, вероятно, случайными. Но для меня они были обязательным ритуалом. Когда мы, пытаясь разойтись посреди каменной лестницы, оказывались друг подле друга, я всегда пристально глядела ему в глаза. А он на меня не глядел, он просто шел мимо. Сколько же раз повторялась эта сцена? Мы ежедневно сталкивались с ним с середины апреля до середины июня. И в ясные, солнечные дни, и когда в вышине плыли белые облака. И под дождем, что наполнял ручей водою. В дождливые дни нам приходилось закрывать на узкой лестнице зонты. И случалось, что капли, сбегавшие с навершия его наполовину сложенного зонта, большого и черного, стекали мне по открытой шее за воротник. Но холода я при этом не ощущала — меня переполняла радость.
Так проявлялась любовь шестнадцатилетней девочки. Впрочем, едва ли это можно назвать любовью. Или хотя бы влюбленностью. И все же чувство мое не было поверхностным и эфемерным, как сновидение: мною определенно владели переживания необычайно, пугающе сильные, каких я никогда прежде не испытывала.
Обычно он выходил в строгом деловом костюме. Темно-синего цвета и исключительно простого кроя. В неброском темном галстуке и с черным кожаным портфелем в руках. Он мог бы быть служащим какой-нибудь компании, но свойственной таким людям обывательской пошлости в нем не ощущалось. Впрочем, на ученого он тоже не походил. Ни малейшего проявления слабости: он был неизменно сдержан, строг и вел себя всегда одинаково ровно. Сколько же ему лет? Женат ли он? Хотя за его сдержанностью угадывались спокойствие и чувство собственного достоинства, выглядел он молодо.
Прошло два месяца, а я по-прежнему ничего о нем не знала. Но вот в один из июньских дней мне наконец открылось, кто он такой. Случилось так, что у меня обнаружилась сыпь: все лицо опухло, резко подскочила температура. Я попросила маму позвонить в больницу, которую мы обычно посещали, и пригласить к нам доктора Н, доброго знакомого нашей семьи. Однако доктор Н, как выяснилось, прийти не мог — он проводил в тот день какую-то сложную операцию, и вместо него пообещали направить кого-нибудь другого. Я с нетерпением ждала врача, чуть не каждую минуту меняя на пылающем лбу влажные полотенца. Около четырех часов раздался звонок в дверь, послышались шаги — кто-то поднимался по лестнице, — а вслед за тем раздвинулись фусума[29]. И я обомлела. Передо мной стоял тот самый человек, с которым мы встречались на каменных ступенях. На глазах едва не выступили слезы. Вид мой был ужасен: лицо раздулось, даже веки полностью поднять не получалось. Я почувствовала, как рассыпается на части прекрасная мечта о нашей счастливой любви, которую, оказывается, успело нарисовать мое воображение.
Он невозмутимо присел рядом с моим футоном[30]. Как ни в чем ни бывало, будто знать меня не знал, проверил пульс, затем внимательно посмотрел на мое лицо. Я непроизвольно отвернулась и закрыла глаза. Влажное полотенце тут же исчезло: вместо него лба моего коснулось что-то прохладное, но все-таки источающее слабое тепло. Я сразу поняла, что это его ладонь. В ней чувствовалась удивительная сила, и я повернулась обратно, как если бы кто-то меня к тому принуждал. Открыла глаза. Он изучал вздувшиеся у меня на лице волдыри и по-прежнему не произносил ни слова. Мама пересказала мои жалобы. Наконец он разжал губы. И я впервые услышала от него что-то помимо слов благодарности.
— Высыпания — только на лице?
Вопрос прозвучал тихо, но отчетливо. Я слабо кивнула. Не хотелось, чтобы он слышал мой осипший голос.
— Скоро все пройдет. Это реакция на лаковое дерево[31]. Я сделаю укол. К ночи температура спадет. Еще дам вам мазь, будете втирать ее. Через два-три дня поправитесь.
Этим набором фраз — повелительных, категоричных, с чеканными окончаниями — он ограничился и, едва договорив, сразу начал готовить шприц для инъекции. Я поглядела на свое отражение в серебристой поверхности контейнера для шприцев, и мне сделалось невыносимо грустно. С внутренней мольбою (лишь бы только он не признал во мне школьницу, с которой сталкивается по утрам!) протянула руку. И, распахнув глаза, стала смотреть, как вздуваются вены. Он ввел иглу в мою перетянутую черным резиновым жгутом руку. И произнес:
— Не больно.
Слова прозвучали не как вопрос или предположение, это была констатация факта: боли нет. Мне тут же захотелось возразить, поэтому я возмутилась:
— Больно же!
И он повторил:
— Не больно.
На этот раз я молча кивнула, соглашаясь. Когда он объяснял нам с мамой, как следует наносить мазь, я почти не слушала. Просто потому что не могла, до того мне было горько.
Он поднялся, мать пошла вслед за ним на первый этаж — проводить до дверей, и наверху сделалось тихо, а я принялась давить след от укола, пытаясь довести себя до слез. Потом подумала, что веду себя, как сентиментальная неженка, — и действительно расплакалась. Мать сразу же вернулась и рассказала, что приходивший врач — хирург, работает под началом доктора Н, что зовут его Сасада, а живет он на одной с нами горе, только выше, потому-то доктор Н и попросил его зайти к нам.
Как и было предсказано, к ночи температура спала, а пару дней спустя я, совершенно оправившаяся от болезни, радостно выбежала из дома, чтобы
