вновь встретиться с ним на ступенях каменной лестницы.
В тот день пришлось ждать минут десять. Я прислонилась к каменной ограде, хотя прикасаться к ней было не очень приятно: солнце палило с самого утра, и к тому времени, когда я подошла к ступеням, она уже успела слегка нагреться. Послышались шаги. Мне стало не по себе. Понимает ли он, что я и есть та самая пациентка? Я решила подождать внизу. А затем неожиданно показался он. И все-таки узнал меня.
— Доброе утро. Чувствуете себя лучше?
— Спасибо, все благодаря вам.
Беседа наша не заняла много времени — он сразу поспешил дальше. А я, распевая песни, зашагала в школу. Мы виделись с ним и на следующий день, и через день. Правда, каждый раз обменивались всего парой слов, не больше.
Я знала его фамилию, а имени не знала. И по вечерам перед сном несколько раз тихонько повторяла:
— Сасада, Сасада, Сасада.
С приходом лета нас со старшей сестрой, как обычно, начала одолевать бери-бери. Поэтому по матушкиной инициативе — нашедшей во мне горячее сочувствие — мы обратились к доктору Сасаде с просьбой об ежедневных инъекциях. Он с готовностью согласился и каждый день около пяти часов стал появляться у нас дома.
Моя любовь к нему росла и крепла, но и сестра тоже начала искать его внимания.
Звали его Акио. Я выяснила, что он не женат. И что дом на вершине горы принадлежит его дальним родственникам: ближе родни у него не осталось, поэтому он обретался пока у них.
Когда в прихожей раздавался звонок, мы обе — и я, и сестра — выбегали из своих комнат. Я наливала гостю виски и несла стакан в гостиную. Он много курил и позволял себе выпить. Но чувствовалось, что если всерьез решит бросить — бросит в любой момент: характер у него был волевой. Он, не моргнув глазом, залпом выпивал стакан. Делал инъекции, после чего какое-то время разговаривал с нами. Впрочем, на полноценный разговор это походило мало: он лаконично отвечал на наши вопросы, но сам первым рта никогда не раскрывал.
— Служба? Три года провел на Хайнане, в этом апреле демобилизовался. Вернулся, а родителей уже в живых нет, и дом наш сгорел, так что остался я один.
— Учился в Киото, счастливое было время.
Он всегда приходил в белоснежной рубашке апаш без единой складочки на воротнике, словно каждый день надевал новую, и в брюках с четкими стрелками, которые выдавали в нем натуру щепетильную. Он сам не скрывал этой своей черты и был невероятно внимателен при стерилизации и упаковке игл.
Как-то раз в гостиную подали персики: он быстро очистил фрукт и при этом ни разу не перерезал кожицу, красиво сняв ее всю целиком. Залюбовавшись на его руки, я почувствовала, как в груди шевельнулось что-то похожее на нежность.
— Ловко!
Сестра засмеялась, но мне было совсем не смешно.
Три месяца, день за днем, пролетели как одно мгновение. Легкие, ни к чему не обязывающие разговоры наполняли меня счастьем. Как и мою сестру. Домашние тоже отнеслись к молодому врачу с теплотой, И матушка, естественно, стала прочить его старшей дочери в мужья. Услышав, как родители обсуждают их возможный брак, я не удивилась, но про себя решила, что не допущу подобного. Я была слишком влюблена, чтобы радоваться возможности просто, по-родственному стать ему чуть-чуть ближе. Я могла негодовать на сестру-разлучницу, могла оплакивать свое поражение. Но все-таки понимала: рановато мне пока в невесты. Как ни крути, а он все равно женится на ком-то другом, не на мне. И тогда я подумала: пусть лучше его избранницей станет незнакомая женщина — кто угодно, лишь бы не моя родная сестра. В тот день, когда я, спрятавшись в соседней комнате, подслушала, как родители, усадив сестру между собой, завели с ней известный разговор, а потом отец изрек, что нужно напрямую спросить молодого человека о его намерениях, ноги вынесли меня из дома даже раньше обычного.
Стоя у основания каменной лестницы, я, как всегда, ждала, когда послышатся шаги. Утро после гулявшей дотемна непогоды двести десятого дня[32] выдалось ясное, но вода в ручье — мутная, насыщенного коричневого цвета — клокотала. И я напряженно вслушивалась, опасаясь, что гул потока заглушит звук его шагов. Так прошло минут двадцать. Я услышала, что он подходит. Но когда увидела его лицо, почему-то моментально позабыла все, что до этого собиралась сказать, и смогла выдавить только: «Доброе утро». А потом, пройдя четыре-пять ступеней и оказавшись прямо перед ним, всего на ступень ниже, я вдруг схватила его за руку (это был безотчетный порыв). И быстро-быстро заговорила:
— Послушайте, я прошу вас, я очень вас прошу, не соглашайтесь на предложение, которое получите сегодня в нашем доме. Слышите? Не соглашайтесь, пожалуйста!
А затем, едва договорив, оттолкнула его к ограде, взлетела вверх по лестнице и побежала прочь, не оглядываясь.
Вечером мы с сестрою, встав одна подле другой, встретили его в прихожей нашего дома. В тот краткий миг, когда наши с ним взгляды пересеклись, лицо мое опять приняло просительное выражение.
Мы дождались, когда гость, как всегда невозмутимый, покинет дом, и тут же бросились к отцу с вопросами: как прошел разговор, каков был ответ?
— Господин Сасада сказал, что уже связан обязательствами. Что войдет приемным сыном в семью будущей жены[33]. До конца этого месяца планирует покончить здесь со всеми делами и будет переходить в больницу X города О. Он, похоже, берет в жены дочку тамошнего врача. Ничего не поделаешь. Для самого господина Сасады стать приемным наследником — тоже, пожалуй, наилучший вариант. Что ни говори, а в одиночку человеку нынче не подняться.
Всю ночь до меня доносились всхлипы сестры. Но я недолго упивалась триумфом: его заслонила мысль о предстоящей разлуке.
На следующее утро, когда мы с ним столкнулись, я ничего не смогла сказать. Ни «спасибо», ни «как же так» — ничего, только пробормотала, не поднимая глаз, слова приветствия. Он на секунду положил руку мне на плечо и, ни слова не говоря, поспешил дальше. Неужели в знак симпатии? Глупости какие, быть того не может. Тогда, наверное, из жалости… Из глаз моих сами собой покатились слезы.
В тот вечер сестра закрылась у себя в комнате и не вышла, даже когда ее позвали к доктору Сасаде на процедуру. Я трижды наполняла его стакан виски. Мы почти целый час просидели с ним молча в гостиной, у окна, за которым покачивались
