рта парня повисли нити крови и капли слюны, Гао Ян невольно ощутил жалость к упрямцу.
Солнце клонилось к западу, его лучи были уже не такими едкими, как прежде, да к тому же все конечности в теле уже онемели, так что на сердце у Гао Яна полегчало. Еще поднялся и принес с собой прохладцу порыв ветра, принявшийся за одубевшую от прожаривания знойным солнцем и окропления студеной водой дурную башку, но в душе Гао Ян все равно ощущал себя вполне сносно. Даже возникло желание поговорить. Ему было неприятно слышать рвотные позывы Лошадиной Морды. Он склонил голову и попросил:
– Братец, а можно не блевать? Будь добр, потерпи маленько.
Лошадиная Морда продолжил заходиться сухой рвотой и ничего ему не ответил.
На одном конце двора волостного правительства остановились два грузовичка и бело-синяя маршрутка-буханка[44], группка людей шумно затаскивала в автомобили какие-то вещи вроде чемоданов, сундуков, столов, стульев и лавок, несколько занявших места подле машин людей отдавали распоряжения. Гао Ян предположил, что это, вероятно, переезжал какой-нибудь крупный функционер, и долгое время наблюдал за возней с кучей барахла, в его мыслях заметалось искушение, так что ему пришлось отвернуться и больше туда не смотреть.
Четвертая тетушка уже не издавала звуки, а сидела на коленях, повесив голову, волосы ее разметались по земле, а горло кряхтело, точно она уснула. Перед глазами Гао Яна снова мелькнула сцена начала «культурной революции»: матушка на коленях принимает поношения… Он помотал головой, отгоняя от себя привлеченную рвотной массой Лошадиной Морды красноголовую муху… Под коленями тетушки лежали два кирпича, руки ее так и оставались заведенными назад… Она оперлась о землю, чтобы хоть как-то облегчить мучение, и тут же огромная ножища в ботинке из вывернутой кожи наступила ей на руку… Тетушка вскрикнула… Рука скукожилась, напоминая куриную лапку, и больше уже не вытягивалась…
– Четвертая тетушка, четвертая тетушка… – тихо позвал Гао Ян.
Женщина простонала в ответ.
Снова прилетел на велосипеде сноровистый парень из частного ресторанчика, в этот раз он одной рукой придерживал руль, а другой держал коробку с едой, прошелестел парень через щель между двух белых тополей, оставляя после себя ароматы уксуса и чеснока.
Гао Ян поднял глаза к солнцу, то сверкнуло напоследок, и раскаленная полоска белого света исчезла, и тут же стало тепло и спокойно. Он понимал, что товарищи-полицейские уже принялись за сдобренные уксусом и чесноком пельмени. Что-то скрывалось в том, что навеяло на него испуг и тревогу. Поедят полицейские, снимут его с дерева, погрузят его в тот выкрашенный алым микроавтобус, повезут… Куда же повезут? «Куда бы ни повезли, все же будет лучше, чем у дерева, так ведь?» – спрашивал он об этом себя, а ответа не получал. Потом подумалось, что жить, умирать – одна канитель, ведь «чаяния народа подобны железу, а закон – печи», так что преступивший правила обязан понести наказание. Снова подул ветерок, зашелестели листья белых тополей, издалека послышался ослиный крик, и от этого зова загривок Гао Яна похолодел, и он больше не думал.
Нетвердой походкой во двор волостного правительства вошла женщина с узлом. Гао Ян увидел, как она о чем-то препиралась с парнем у ворот. Тот не давал ей пройти. А она все порывалась попасть внутрь, хотя парень ее постоянно отталкивал.
Наконец женщина все-таки пробилась. Она кинулась под белые тополя.
Гао Ян наблюдал, как перед ним порывом ветра пронеслась обремененная тяжелым пузом Цзиньцзюй. Она всхлипнула. В узле находилось что-то круглое, будто человеческая голова. Подошла ближе – это арбуз. Гао Ян не осмеливался вглядываться в лицо Цзиньцзюй, с тяжелым вздохом опустил он голову. При мысли о Цзиньцзюй ему казалось, что не так уж горька его доля, человек должен знать меру во всем.
– Маменька… Маменька… – доносились до него рядом всхлипы Цзиньцзюй. – Матушка… Мама… Как же так…
«Я не плачу… – Так твердил себе Гао Ян. – Я не плачу, я вообще не плачу…»
Цзиньцзюй встала на колени перед четвертой тетушкой, обхватила обеими руками испачканную седую голову и по-бабьи, по-старушечьи, натужно зарыдала.
Гао Ян зашмыгал носом, прикрыл глаза, старался вслушиваться в громкие переклички мужчин, погонявших скот на дальних полях. В уши ему врезался размеренный громкий крик ослов. Он боялся ослиного зова. И потому снова поглядел на Цзиньцзюй и четвертую тетушку.
Золотистый солнечный свет высвечивал лицо четвертой тетушки, поддерживаемое руками Цзиньцзюй.
– Маменька… Это все от того, что дочь у тебя дурная… Матушка, проснись…
Четвертая тетушка медленно открыла глаза, мелькнули белки, и снова закрылись глаза. Две темные слезы жемчужинами выкатились из-под век.
Гао Ян увидел, как четвертая тетушка высунула покрытый белыми пупырышками язык и лизнула Цзиньцзюй в лоб. Так собака лижет щенка, так корова лижет теленка. Это его покоробило, но он тут же подумал, что если бы у тетушки руки не были скованы, то она бы ни в коем случае не целовала дочь языком, и отвращение как рукой сняло.
Цзиньцзюй вытащила из узла арбуз, пробила кулаком кожуру, выковыряла красную мякоть и сунула ее в рот четвертой тетушки. Та, булькая, заплакала, булькая, сглотнула, как грудной ребенок, которому одновременно и плакать, и есть хочется.
От вида арбузной мякоти у Гао Яна внутренности болезненно сжались, в душе вспыхнуло презрение к матери и дочери: ничего я не возьму из твоих рук, даже если предложишь.
Когда же Лошадиную Морду прекратило выворачивать наизнанку? Гао Ян все смотрел на Цзиньцзюй и ничего другого не видел.
Лошадиная Морда уже повалился вниз, вжался в корни дерева. Голову он опустил, туловищем подался вперед, тоже встал на колени.
А женщины снова зарыдали. Нажрались арбуза – и еще надрывнее зарыдали! Так Гао Ян про себя подумал. Он снова не удержался и повернул голову, чтобы удостовериться в этом. От арбуза они даже кусочка не откусили. Ухватившись за голову четвертой тетушки, Цзиньцзюй всем телом боролась с рыданиями.
– Хризантемочка ты моя… Бедная… Не должна была матушка тебя бить… Матушка тебя больше не держит… Отыщи Гао Ма… Живите вместе в счастье…
Оба грузовика доверху загрузились мебелью и, качаясь от тяжести, неуверенно тронулись в путь позади машины.
Полицейские поели и с шумом вывалились наружу, Гао Ян услышал их тяжелые шаги и вновь напрягся.
Проехала машина. Отгрохали грузовики. Стеклышки автомобилей отражали золотой свет, у водителя лицо было крупным и алым.
Что случилось потом, не забыть и на смертном одре.
То ли дорожка со двора волостного правительства была не особо широкой, то ли водитель перебрал немного, то ли у Лошадиной Морды голова была длинновата, то ли
