судьба так распорядилась, но, когда груженный мебелью грузовик проезжал мимо Лошадиной Морды, торчащий из кузова железный угол зацепил голову несчастного, со свистом расщепив ее большой белесой дырой, из которой тут же шумно полились темная кровь вперемешку с похожей на бобовую гущу жижей, остающейся от соевого молока. Лошадиная Морда охнул, тело поддалось вперед, но даже при его длинной башке до земли ему было далеко – к тому же его оттягивали назад прицепленные к тополю руки. Шипя, кровь забрызгала дорожку.
Полицейские остолбенели.
Почтенный Чжэн бранью обрушился на краснолицего водителя:
– Мать твою! Ублюдок! Где тебя так водить научили?
Заика стащил рубашку и обмотал Лошадиной Морде голову.
Глава 4
В сырой земле чеснок растят в песок имбирь кладут
Из веток ивы при свечах корзиночки плетут
Зеленый, белый чесночок к горячему хорош
А черные побеги – гниль, в подкорм и то нейдут
Отрывок песни, которую Чжан Коу исполнял перед уездной управой, когда побеги чеснока уже невозможно было сбыть с рук
Раздел первый
Четвертый дядюшка взмахнул раскаленной чашечкой трубки и стукнул Цзиньцзюй по голове. Она услышала отзвук в черепе, почувствовала приступ колющей боли, приступ возмущения, приступ обиды, от которых она позволила себе поступок не по годам: плюхнулась на пол и, опрокинув чашки на столе, затопала ногами, как желающая обратить на себя внимание девочка. Цзиньцзюй затянула в плаче:
– Ай… Вы меня избиваете… Избиваете…
– Поделом бьем! – злобно бросила четвертая тетушка. – Такую тварь непутевую вообще забить до смерти!
– Это ты непутевая… – заголосила Цзиньцзюй. – Бандюги вы все…
– Цзюй! – грозно крикнул старший брат Фан Ицзюнь. – Не смей так с матушкой.
Повалив Гао Ма, братья Фан встали в свете фонаря, неясные фигуры казались высокими и большими. На лбу стало как-то горячо, Цзиньцзюй подняла руку, пощупала, увидела на руке кровь и взвизгнула:
– Ой-ой, головушку мне проломили…
Фан Ицзюнь качался под светом фонаря, из-за увечной ноги он не мог стоять ровно и, так качаясь, проговорил:
– Цзюй, мы здесь дети, первое правило – слушаться родителей.
Цзиньцзюй сплюнула.
– А я не буду, не хочу себя выменивать на жену тебе…
Фан Исян стиснул зубы.
– Легко ты отделалась! Негодница!
Цзиньцзюй схватила пиалу, бросила ею во второго брата с криком:
– Так добивай! Изверг, иди сюда и добивай!
– Ты что, еще и ума лишилась? – проговорил четвертый дядюшка, склоняя голову. В свете керосиновой лампы его лицо приобрело бронзовый оттенок.
– Да, с ума сошла! – Цзиньцзюй лягнула стол.
Четвертый дядюшка вскочил, как лев, размахнулся подвешенным за трубку кисетом и разок ударил им по голове Цзиньцзюй. Та обеими руками прикрыла голову и со сдавленными рыданиями откатилась в сторону.
За спиной у братьев Фан стал подниматься, упираясь руками в землю, Гао Ма.
– Не бейте ее, меня мутузьте.
От вида еле державшегося на ногах Гао Ма у Цзиньцзюй внутри все похолодело.
Братья Фан повернули головы на звук, старший брат закачался еще сильнее, а второй брат вытянулся струной. Гао Ма бросился вперед, ударился об изгородь, изгородь ответила ударом на удар и рухнула вместе с Гао Ма. Во дворе дома семейства Фан был устроен огород, на котором разводили огурцы. Долго еще потом Гао Ма вспоминал то веселье, с которым он упал вместе с изгородью, и тот огуречный запах, который он ощутил при падении.
– Вышвырните его! – распорядился четвертый дядюшка.
Старший и второй братья ринулись к сломанной изгороди, подняли Гао Ма, медленно потащили его к воротам. Гао Ма – телом был статный и крепкий, так что старшему брату пришлось изгибаться и вертеть ногой, и он сразу на аршин ниже стал.
Цзиньцзюй каталась по земле, плакала и слушала поучения маменьки:
– С малых лет давали тебе есть что ты хотела, надевать, что ты хотела, носились с тобой как с золотым слитком, отвечай же, с чего ты так поступила…
Старший и второй братья определенно выбросили Гао Ма на улицу, Цзиньцзюй услышала за стеной «бум», за которым последовал «трах» закрываемых ворот. Низенький и высокий силуэты старшего и второго брата длинными тенями растянулись по земле. Цзиньцзюй ненавидела эти тени, в особенности тень старшего брата. Эта причудливая тень раскинулась по ее груди, отчего она ощутила странную вязкую прохладцу, точно к ее телу припала жаба. Сердце Цзиньцзюй сжалось, она откатилась в сторону, села на порушенную изгородь и плакала, плакала, а разлившееся тонкой струйкой по душе чувство сожаления накрыло бурной волной, в которой потонули и обида, и горе. Слезы в глазах пересохли, желание все разрушить побудило ее подпрыгнуть и подняться, но голова так лихо кружилась, что пришлось снова прислониться к изгороди. Руки потянулись во тьму, нащупали обильные колючие усики огурцов, изо всей силы вырвали их из земли, изо всей же силы потянули их на себя, порвали лозу, размахнулись и бросились ею в сидевшего за столом и попыхивавшего трубкой отца. Огуречная лоза пролетела кубарем через лучи фонарей, напоминая мертвую змею.
В отца усики не попали, а упали на и без того беспорядочно заставленный стол. Отец вскочил, мать взвилась, движения у обоих вышли очень скорыми.
– Чума на тебя… Скотина! – крикнул отец.
– Как же я зла… Как же зла на тебя… – всхлипнула мать.
– Цзиньцзюй, ну как так можно! – в сердцах бросил старший брат.
– Порки ей мало! – возмущенно буркнул второй брат.
– Давай! Давай, забей! – Вопреки головокружению Цзиньцзюй снова встала и бросилась на второго брата.
Второй брат сделал шаг назад, увернулся вбок, схватил ее за волосы и, скрежеща зубами, несколько раз дернул на себя. Затем он изо всей мочи оттолкнул ее, откинув к грядкам с огурцами.
Цзиньцзюй казалось, что она действительно уже выжила из ума, она ужасающе орала, махала руками, хватала все, что попадалось под руку, рвала и огурцы под боком, и одежду на себе.
До нее донеслось, как старший брат обратился ко второму:
– Брат, ну как ее можно бить? Родители же здесь, сколько бы пороков у нее ни было, пускай родители ее поучают, мы как братья можем только уговорами действовать.
Второй брат хмыкнул во весь нос.
– Братец, хватит эту песню заводить! Тебе жену выменивают на нашу божью коровку!
Старший брат ничего не возразил, а хромой ногой переступил через изгородь, сгорбился, протянул холодные ладони, ухватил Цзиньцзюй за руки, желая подтянуть ее. От сжавших ее руки студеных ладоней Цзиньцзюй снова ощутила глубочайшее отвращение и, встряхнув плечами, освободилась от объятий.
Старший брат выпрямился и горестно проговорил:
– Сестричка, выслушай брата: поднимайся
