проклясть. Отчего-то мы считали, что бабушка Белла обладает именно силой проклятия, а не исполнения желаний.
И бесполезно было взрослым на нас, детей, шикать и убеждать, что бабушка Белла добрейшая из женщин. А мы – маленькие идиоты. В детстве сильны визуальные образы. Хотя мало, что ли, в селе было женщин с усами? Да полно. Вообще не страшно. А вот с длинными, торчащими из здоровенной родинки или из подбородка – только бабушка Белла. Странно, но мы не знали, были ли у бабушки Беллы дети или внуки. Никто не помогал ей дотащить сумку с бутылками, в которых плескался свежий соус. Никто не беспокоился, если она задерживалась. А она задерживалась, засыпая за прилавком. Ее не спешили будить. Убирали, складывали соусы в сумки и только потом аккуратно будили. Потом я узнала, что у бабушки Беллы была дочь, которая при первой возможности уехала в город. Специями и соусами она не интересовалась. Но ходили слухи – или в это хотелось верить, – что внучке, названной в честь бабушки, передались и ее таланты. Вроде бы внучка жила в Москве и работала в ресторане. В село дочь с внучкой не приезжали.
Как Давид стал Анной Карениной
Домой бабушке Белле помогали дойти Зарина или Ляля. Назад идти тяжело, жарко, зной летом бывает невыносимым. Зарина была главной красавицей рынка. В ней действительно было что-то притягательное. Она торговала разными овощами, хотя со своей внешностью должна была продавать цветы. Но на сельском рынке цветов не было. Да и зачем, когда в каждом палисаднике на любой вкус – хочешь розы, хочешь ирисы. У Зарины были голубые глаза, хотя кто-то утверждал, что не голубые, а серые. Да, и у осетин встречаются и блондины, и рыжие, и с голубыми глазами. Но Зарина была жгучая брюнетка с пронзительными голубыми глазами.
Зарине было уже сильно за двадцать, возможно, двадцать шесть или двадцать семь, а она все еще была не замужем. Конечно, ее уже давно записали в старые девы, да и она уже ни на что не надеялась. Даже на вдовца. Я не понимала, почему такая красивая, нежная, заботливая женщина осталась без мужа. Для девочки, выросшей в селе, это ведь главная цель. Не вышла замуж – все, жизнь твоя никчемная, зря на свет родилась. Теперь же я понимаю, что к Зарине просто боялись свататься. Даже подойти. От такой слепящей необычной красоты обычно перехватывает дыхание и берет оторопь. Ну, в самом деле, как посвататься к королеве какой-нибудь? Духу не хватит. А Зарина была не только красавицей, но и держала себя не хуже королевы: идеальная осанка, доброжелательная, но не более того, улыбка. Ну кто к такой посватается? Разве что мерзкий Артурчик. Ему все равно к кому. Все уже отказали, вот он к Зарине и пришел. Та только мягко улыбнулась. Артурчик, хоть и слыл мерзким, бестолковым, трусливым, а все сразу понял. Извинился, ушел спиной назад, расшаркиваясь.
И ладно бы Зарина была из бедной семьи, без рода и родни. Род был, и вполне уважаемый. Отец, правда, рано умер. Но семья – мать, Зарина и две младших сестры – жила вполне благополучно. Обе сестры, кстати, замуж вышли счастливо, хоть и против правил: нужно было подождать, пока старшая обзаведется семьей. Но мать, Мадина, решила – пусть хоть у младших все сложится. Приданым достойным обеспечила. И смотрела на старшую, любимую дочь, с нежностью и какой-то неизбывной тоской. Младшие сестры получились вполне заурядными – довольно миловидными, ничем не отличавшимися от остальных девушек. Брюнетки с черными глазами. А вот Зарина… Когда Мадина увидела свою первую новорожденную дочь, ахнула, не удержавшись. Малышка смотрела на нее своими голубыми глазами и не моргала.
– Ничего, у всех младенцев голубые глаза, исправится, – заметила акушерка. Но Зарина не исправлялась. Глаза так и остались голубыми. И в кого только? Муж, пусть покоится он с миром, до конца жизни носил на сердце этот камень. От него ли дочь? С этим камнем и ушел в могилу. Младших дочек обожал, а старшей, кажется, побаивался. Хотя дочь во всем старалась ему угодить. И ласковая была, и послушная. Но, видно, красота, необычная и непривычная, людей не привлекает, а пугает. Уж сколько заговоров пришлось сделать Мадине, только она знала. Все боялась, что сглазят дочь. Может, и недоглядела. Может, и сглазили ненароком. Ведь невозможно было с коляской во двор выйти – соседки сбегались посмотреть на такое чудо. Зарина, кудрявая, как бесенок, улыбалась и сверкала своими глазищами. Мадина уже не знала, что булавками закалывать – и пеленки, и коляску. Прямо хоть за ворота с дочерью не выходи. А дома отец родной старался на нее лишний раз не смотреть. Он-то что, ослепнуть боялся? Однажды Мадина так и спросила мужа: мол, что, ослепнешь, если посмотришь? Твоя она дочь, твоя, чья еще?!
Видимо, накаркала, навлекла беду. Сболтнула, не подумав. Язык дурной. Мадина себя во всем винила. Зарине было годика три, когда мать заметила, что дочь то ли косит, то ли просто смотрит в сторону. Мадина тут же повезла дочь в город, надеясь, что там не начнут восклицать, причитать, советовать сделать заговор, а просто скажут, что у ребенка с глазом. Так и вышло. Мадина мало что поняла из объяснений доктора. Но все равно послушалась. Врач сказал, что у Зарины один глаз вроде как «ленивый», не хочет работать в полную силу и надо его заставить. Если этого не сделать, девочка ослепнет. Зарине прописали очки, но одно стекло, на «хорошем» глазу, пришлось заклеить пластырем. Тогда «ленивый» глаз начал бы работать, как положено.
Домой Зарина вернулась уже как все. У каждого ребенка имелись какие-то недомогание, болезнь, особенность. Только Зарина была во всем идеальна – даже не болела почти. Насморк и то редко. Так что Мадина на время вздохнула свободно. В детском садике Зарину тут же прозвали «одноглазой». Причем не дети, а воспитатели. Их тоже можно понять: имя Зарина тогда считалось очень популярным, и в одной группе их было четыре. И называли «одноглазой» не обидно, а с жалостью, что ли. Или Зарина просто не умела обижаться. Добрый, искренний ребенок.
Однако прозвище приклеилось. Зарина уже ходила без очков, но ее все еще называли «одноглазой». Может, прозвище умаляло невероятную красоту. Может, так было проще смириться с собственной банальностью, заурядностью. Зарина оставалась доброй и милой, ни на кого не держащей зла. Когда сестры разъехались за собственными судьбами и жизнями,
