Дома пионеров в холодный вечерний мрак, любуюсь на свежий плакат «Да здравствует Ленинский комсомол – верный помощник партии!» и направляюсь домой другим путем, мимо «Новатора», вдоль кирпичной стены Казанки, заглядываю к Кузе, и он рассказывает мне про очередное чудачество нашего тренера Тачанкина… Несколько мгновений я выжидаю, словно эта глупая мечта про волшебную палочку может воплотиться, но жизнь не сказка и чудес не бывает…
По радио заканчивалась «Пионерская зорька». Актер, прикидываясь роботом, докладывал скрипучим механическим басом о трудовых подвигах юного поколения, которому предстоит жить при коммунизме:
– …в Соликамске Пермского края первое место по сбору металлолома заняли ученики второй школы, шесть тонн бесхозного железа благодаря их инициативе пойдут в переплавку, чтобы на поля вышли новые тракторы и комбайны…
Под песню «Гайдар шагает впереди…» я позавтракал. Как обычно, разрезал вдоль булку за семь копеек, намазал маслом, посыпал сахаром, сложил половинки и съел, запивая сладким чаем. Экономная Лида заваривает сразу на два дня, но все равно выходит гораздо крепче и ароматнее, чем в школьном буфете. Воропай называет тамошний напиток «мочой молодого поросенка». Затем я сделал такой же бутерброд для Сталина и налил в майонезную банку чаю, собрал портфель, на всякий случай спрятал «Сезанна» подальше в стол, а то вредитель Сашка вернется с пятидневки, увидит и нарисует там какую-нибудь каля-маляку. Как я тогда покажусь на глаза святому человеку Павлу Назаровичу?
Одевшись и взяв со стола двугривенный, оставленный мне Лидой на усиленное питание, я вышел на волю, захлопнув дверь, спрятал ключи в кочанах и двинулся на третий этаж. Со стороны это выглядело так, будто я несу мочу на анализ. До чердака удалось добраться беспрепятственно: общежитие вымерло, народ работает, учится или отсыпается после ночной смены. Слава богу, у нас в СССР нет безработицы, как в Америке, а то по Москве даже днем было бы не протолкаться!
Чердак пронизывали пыльные полосы света, проникавшие сквозь окна-будочки на крыше. Но моего друга на месте не оказалось, матрас пустовал, и о том, что здесь кто-то ночевал, говорили только свежие окурки в жестянке да пустая бутылка из-под клопомора. Бедный дядя Витя, чем он будет поправлять здоровье?! Я был вынужден съесть сталинскую пайку и выпить чай, впрочем, сделал это с удовольствием, так как вчера сильно понервничал, и мой организм ослаб, требуя теперь усиленного питания, как спортсмен-олимпиец.
…На улице было холодно, все-таки 1 ноября. Сверху падали редкие белые пушинки и тут же таяли на ладони, превращаясь в капельки воды. Я открыл рот и поймал на язык снежинку, почувствовав холодный укол. Балакиревский переулок ожил, мимо прогрохотал, вывернув из заводских ворот, длинный серебристый рефрижератор, наверное, повез пачки свежего маргарина на базу, откуда их распределят по магазинам. Завтра суббота, страна будет отдыхать, в позапрошлом году партия и правительство подарили трудовым массам второй выходной день, а мы, несчастные дети, как наказанные, потащимся учиться. Несправедливо! Разве дети не народ?
Я шел неторопливо, зная, что времени достаточно, а до школы рукой подать. Раньше, в наивную пору, путь казался бесконечно длинным, портфель тяжелым, а каждая лужа заслуживала глубокого исследования. Теперь этого расстояния я просто не замечаю, как Гулливер, перешагивающий улицы и реки. Из переулков в страну знаний спешили мученики разных возрастов. Мелюзгу сопровождали бабушки, похожие на наседок, оберегающих своих тонкошеих цыплят. Пацаны и девчонки постарше шагали, распахнув пальто, чтобы виден был алый галстук. Мои сверстники, наоборот, только у ворот доставали из кармана мятый пионерский шелк и повязывали привычным движением вокруг шеи: иначе в школу не пустят. Рослые старшеклассники стеснялись своей кургузой формы и обтрепанных портфельчиков, на их лицах была тоска зрелых людей, вынужденных, едва втиснув коленки в парту, заниматься всякой ерундой.
Поравнявшись с оградой, я замедлил шаг и украдкой осмотрел место вчерашнего преступления: возле лавочки, где мы сидели, белели окурки, похожие издали на личинки майских жуков. Дырявое стекло в чулане Ипатовых прикрывала фанерка, а в окне девчачьего туалета, на втором этаже, из рамы торчали кривые куски стекла. При свете дня урон, что мы нанесли родной школе, показался мне незначительным. Теперь главное, чтобы чешихинские налетчики не выдали меня Антонову. Не дай бог! Может, и прокатит: милиции теперь не до разбитых окон, надо разбираться с теми, кто отходил до полусмерти несчастного Леву Плешанова. Морковке, конечно, уже доложили об ущербе, и она наверняка вызвала завхоза, нервного, пугливого, краснеющего, как девчонка, при одном упоминании о половой краске… В таких случаях он, моргая, бормочет:
– Изыщем, устраним, Анна Марковна, ликвидируем…
«Дай ты, бог!» – подумал я и, засмотревшись, наступил в лужу, скрипнувшую под ногой: за ночь вода подернулась струпьями молодого льда.
А если Антонов уже все знает? Эх, была бы жива Алексевна, наша прежняя соседка, ровесница века, она бы за меня помолилась, у нее в углу на полочке стояла темная икона в серебряном окладе, а под ней на цепочках висела стеклянная лампадка с колеблющимся на фитиле огоньком. Раньше, когда я ей жаловался, что не успел выучить урок или подготовиться к контрольной, она успокаивала, мол, все будет хорошо, я за тебя боженьку попрошу. Но Алексевна умерла в позапрошлом году от грудной жабы. А Санятка сгорел от рака. Странно, что две самые опасные болезни называются как животные…
На перекрестке кто-то меня догнал, опустив на плечо тяжелую руку, а низкий голос просипел:
– Ни с места! Мы всё про вас знаем!
Душа ушла в пятки, я обернулся и увидел ухмыляющегося Кузю.
– Фу, черт!
– Сдрейфил?
– Ну, вот еще!
– А чего такой кислый?
– Зуб ночью разболелся… – соврал я.
На зубную боль свалить плохое настроение проще всего, каждый, услышав, сразу вспоминает свое последнее посещение врача-садиста, жуткую бормашину с веревочной передачей и визжащим сверлом, а то и никелированные клещи в волосатой руке. После такого ответа обычно тебя оставляют в покое.
– К Тачанкину сегодня поедешь? – Петька сменил тему.
– Нет, пойду зуб лечить!
– Выучил?
– Что?
– «Мцыри».
– Ё-моё… – От неожиданности я даже остановился.
Вчера после всего пережитого из моей головы начисто вылетело домашнее задание по литературе, да и по всем остальным предметам тоже.
– Не мандражируй, тебя-то уж ИА не спросит.
– Почему?
– Она к тебе неровно дышит.
– Брось!
– Хоть брось, хоть подними. А где же твой дружбан?
– Какой дружбан?
– Сталин.
– Я-то откуда знаю? Не лез к тебе больше?
– Пока нет.
Мы вошли в гостеприимно распахнутые школьные ворота, обгоняя нас, спешила к дверям малышня, они еще боятся опоздания как огня, но со временем поймут: в жизни случаются беды пострашнее. Больше всего я боялся столкнуться
