лицом к лицу с кем-то из Ипатовых, но они, видимо, уже ушли из дома: на белой пороше, покрывшей землю, чернела тропинка, протоптанная от их крыльца. Надо бы поскорее прочитать и отнести им книгу про Сезанна, а лучше передать через кого-нибудь…
В дверях дежурные, гордясь красными повязками на рукавах, проверили нашу сменную обувь. Я сел на банкетку, снял ботинки и надел полукеды, а свои осенние «вездеходы» на толстой подошве засунул в черный сатиновый мешок с вышитыми красными буквами «Ю. Полуя», в этом месте у Лиды кончилась катушка с нитками. Месяц назад наша раздевалка напоминала странный сад с железными ветками, с которых свисали большие странные фрукты, синие и черные, похожие на сморщенные груши из компота. А теперь все ходят в пальто, и чтобы найти свободную вешалку, если являешься к звонку, надо протиснуться между пухлыми рядами, раздвигая, как крот, препятствие руками. Каждую перемену Иерихонская бдительно дежурит возле раздевалки, отлавливая старшеклассников, парочки, устраивающие в мягком темном лабиринте свиданки с поцелуйчиками и обжимансами. Тех, кто попался, сразу ведут к Морковке, и та кричит-разоряется:
– Созрели? Половой инстинкт в голову ударил. Сначала аттестат зрелости получите, потом делайте что хотите! А пока я за вас отвечаю! Еще раз попадетесь, не допущу к экзаменам! Позор!
Для своего родственничка Плешанова Норкина исключения не сделала: когда он попался с Грантовой, она ругалась так, что школа ходила ходуном:
– Позор! Ужас! Разгул безответственности!
Мы с Кузей поднялись на третий этаж со звонком. Преподаватели, как обычно, не спеша покидали учительскую, чтобы разойтись по классам. Штопор брел в кабинет физики, мучительно морщась и борясь с отрыжкой. Олимпиада, по обыкновению, что-то забыв, всплеснула руками и вернулась. Истеричка шла целеустремленно, печатая шаг, зловредно улыбаясь, видно, придумала какую-то каверзу для бедных учеников. Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна остановились посреди коридора и громко спорили:
– Ты еще мне скажи, что Мулерман – это новый Карузо!
– Не Карузо и даже не твой любимый Гуляев, но слушать можно.
– Нонна, певец, которого можно слушать, это не певец.
– Осотина, ты со своим максимализмом так всю жизнь и прокукуешь.
– Одиночество украшает женщину.
– Ха-ха!
– Девочки, – заметил, хромая мимо них, Карамельник, – одиночество никого не украшает. Двухместных гробов нет, а вот двухспальные кровати, слава богу, еще имеются.
– Ананий, ну тебя к черту!
Воспользовавшись заминкой, мы с Кузей юркнули в класс. Первым делом я глянул на свою парту: так и есть, Сталенков отсутствовал. Значит, рванул в Обираловку. Странные у нас все-таки географические названия! Например, Химки или Лопасня. В Обираловке, видимо, частенько людей обворовывали. А вот с городком Хотьково другая история. Там разбойники в лесу остановили самого царя, потребовав: кошелек или жизнь. Он вскипел: «Вы кого, собакины дети, грабите?! Я же самодержец!» – «А нам хоть кого!» – был ответ.
– Разве царь без охраны ездил? – удивился я.
– В самом деле, – согласился дядя Юра, рассказавший мне эту историю. – Видимо, фольклор.
Я сел на свое место, а когда откинул крышку парты, увидел на тыльной стороне свежую надпись, вырезанную ножом – «суки». Когда успел? Ладно, если не вернется, хоть какая-то память о друге останется. Обведя взглядом класс, я дружески перемигнулся с Воропаем и Калгашем. Индеец Виноградов еле заметно кивнул мне, будто великий вождь Ястребиный Коготь рядовому охотнику за скальпами, не выполнившему план в текущем квартале. Все в сборе, даже Баринов, известный любитель поболеть (у него тетка служит в регистратуре детской поликлиники) сегодня объявился и мотает головой в такт неведомой битловской песенки. Чук и Гук, сблизив головы, колдуют над чертежом своего дурацкого вечного двигателя. Выпендрежник Соловьев гордо листает большой цветастый журнал, явно не «Огонек», а скорее всего – «Америку».
Сейчас войдет Ирина Анатольевна, и начнется…
26. Чемодан и рваная шляпа
Вот скажите мне на милость, как, каким таким образом учитель, едва переступив порог класса и скользнув равнодушным взглядом по рядам, сразу понимает, кто готов, а кто «плавает», кто выполнил домашнее задание, а кто – нет, и безошибочно вызывает к доске безответного ребенка, парализуя неотвратимой внезапностью? Если же ты готов, затвердил так, что от зубов отскакивает, то – тяни руку хоть до потолка, никогда не спросят. В педвузе их этому учат, что ли? Наверное, в педвузе им показывают на экране фотки учеников с разными выражениями лиц и говорят: «Запомните, вот этот ни черта не знает!» Ну, ладно, со мной понятно: у меня на физе написано все, что я думаю. Ирина Анатольевна даже бранится иной раз:
– Юра, следи за собой! Как ты смотрел на гостя! Так нельзя!
– А как я смотрел?
– С ненавистью… Убить был готов!
К нам в школу пригласили немца, приехавшего из Берлина на какой-то форум дружбы. «Зачем позвали?» – спросите. Затем, чтобы мы послушали настоящую немецкую речь. Все старшие классы согнали в актовый зал. Сначала геноссе Вернер Гопке говорил с Нонной Вильгельмовной, буквально светившейся от счастья, потому что тот восхищался ее произношением:
– Wunderbar, wunderschön!
Потом гость прочитал нам стихотворение Гёте и стал показывать на разные предметы, произнося их названия:
– Das Fenster, der Stuhl, die Wand, die Gardine, die Tür, das Radiator…
– Половину у нас сперли, – шепнул мне Кузя.
Слова звучали совсем не так, как учили произносить нас: звуки слипались в какое-то гортанное карканье с дурацким придыханием и взрывными «т», бабахавшими, как пистоны.
Геноссе Гопке был упитан, мордаст, белобрыс и ласково смотрел на нас светлыми поросячьими глазками. Я представил его в черной эсэсовской форме со свастикой на рукаве. Вот он стоит, широко расставив ноги в сияющих сапогах, и тростью подгоняет наших изможденных пленных, идущих в газовую камеру: «Шнель, шнель, бистро!» Я вспомнил бескрайнее Пискаревское кладбище, куда нас возили после Волхова, моего дедушку Ивана Васильевича, пропавшего без вести, инвалида-тележника Пехоту и пожалел, что у меня нет в руках гранаты. Наверное, в этот момент Осотина, сидевшая в президиуме, и заметила выражение моего лица. А когда немец с букетом гвоздик, сувенирной моделью крейсера «Аврора» и алым галстуком на шее убыл на свой форум дружбы, Ирина Анатольевна, поманив меня пальцем, повелела остаться.
– Ты с ума сошел! – сердилась она, посадив перед собой. – Во-первых, Гопке – коммунист, сам пострадал от фашистов. Во-вторых, он наш гость. А в-третьих, мужчина должен властвовать собой. Тебе, Юра, не поздоровится в жизни, если на твоей физиономии будет написано то, что ты на самом деле думаешь о человеке. Поверь, такое никому не понравится. Знаешь, за мной ухаживал один бывший разведчик-нелегал, так вот, я никогда не могла понять,
