детей, как у людей доброй воли к атомной войне. У нас в семье с недоеданием связана особая история.
– Подташнивает. Наверное, от голода… – обессиленным голосом промолвил я. – Ничего после школы не ел…
– Как ничего? Ты же домой после занятий заходил…
– Не успел… Торопился…
– Разве можно! Опять в обморок хочешь грохнуться? Забыл?! Мыть руки и за стол! Немедленно!
В пятом классе мне, как председателю правофлангового отряда, доверили 19 мая стоять со знаменем на сцене Дома пионеров. Был полный зал, в президиуме за длинным столом в два ряда сидели разные руководители и знатные люди района, даже один Герой Соцтруда. На трибуне менялись ораторы и говорили, говорили, говорили… Такие речи напоминают мне детскую трубу-калейдоскоп: посмотришь в окуляр на свет, а там, внутри, сияющий узор невиданной красы, встряхнешь игрушку, глянешь снова – еще краше, просто невероятный орнамент, и так до бесконечности… Но если раскурочить картонный цилиндр, внутри обнаружится полгорстки невзрачных осколков, а дивные витражи – результат хитро устроенных зеркал.
Я стоял на посту, сжимая древко, изнывая от скуки, и постепенно голоса выступавших слились в усыпляющее жужжание, под ложечкой заворочалась тошнота, в ушах что-то запиликало, а огромная люстра под потолком расплылась, как в видоискателе ФЭДа, не наведенного на резкость… Очнулся я в комнате за сценой в тот момент, когда резко отдернул голову от флакона с нашатырем, который мне в нос совала медсестра в белом халате.
– Очнулся!
– Бедный мальчик! Разве можно так пугать! – повторяла Осотина, растирая мои виски. Она глядела на меня с испуганной любовью.
– В чем дело? – хмурилась Анна Марковна. – Юра, ты поел после уроков?
– Не успел…
– Почему?
– Мы репетировали вынос знамени. – На самом деле я уже вторую неделю экономил на питании, чтобы купить в «Книжном мире» серию треугольных марок «Птицы Африки».
– Ирина Анатольевна, это ваша халатность. Объявляю вам замечание!
– Признаю, сделаю выводы, – насупилась наша ни в чем не виноватая классная руководительница.
А Кузя потом рассказал, как это выглядело со стороны: я стоял, стоял, потом зашатался, выпустил из рук древко, тяжелое златотканое знамя хлопнулось в одну сторону, а мое тело в другую, навзничь: сначала о доски сцены гулко ударилась голова, а потом – каблуки ботинок. Зал утробно охнул, президиум бросился приводить меня в чувство, а старенький, глуховатый участник боев на Красной Пресне продолжал, ничего не замечая, бубнить с трибуны заранее написанный ему текст. Потом почти год я был тем самым Полуяковым, доходягой, который хлопнулся без сознания в День рождения пионерии…
…Моя у раковины руки, я успел разжевать мускатный орех, а сев за стол, так набил рот картошкой с салом, что чуть не задохнулся. Но мои опасения были напрасны: взрослые при виде ребенка, с аппетитом поглощающего еду, добреют и теряют бдительность. А если еще попросить добавки, то на какое-то время ты становишься для них пионером-героем. Пока Лида ходила на кухню за чайником, а Тимофеич доставал из шифоньера секретную манерку со спиртом, я стянул со стола пару кусков хлеба и колбасы, потом, после чая, сделал вид, будто у меня прихватило живот, помчался якобы в туалет, а сам сбегал на чердак, благополучно миновав пост бабки Эммы.
Сталин лежал на диване и курил, глядя в потолок.
– А чего так мало приволок?
– Больше не получилось.
– Ладно – сойдет.
– Может, тебе водички принести?
– Не дергайся, смотри, что я тут нашел! – И он показал мне початый пузырь красного портвейна, заткнутый пробкой, скрученной из газеты. – Хлебнешь?
– Ты что! Я и так чуть не засыпался…
– Мое дело предложить, твое – отказаться… – Он откупорил бутылку и сделал глоток. – Фу, клопомор, ёпт!
– Ну, и куда ты теперь?
– Не знаю… Утром позвоню тете Вере, чтобы за матерью присмотрела. А сам, может, в Обираловку к крестному махну, там отсижусь.
– Тебя же искать будут!
– Поищут и успокоятся. У них без меня дел много.
– А как же школа?
– В гробу я видел твою школу. Утром чайку горячего принеси!
…Когда я вернулся, родители уже укладывались спать.
– Ты чего так долго? – удивилась маман.
– Говорю, живот схватило…
– А тебя предупреждали: жуй! Глотаешь, как удав. Вот горе-то…
– Как там бабушка?
– Выздоравливает.
Я вынул из дивана спальные принадлежности, расстелил, незаметно взял из стола фонарик, чтобы под одеялом изучить книжку про Сезанна, однако Тимофеич был начеку:
– А вот это дудки! Опять проспишь в школу!
– Да, сынок, завтра мне надо на Шелепиху. Не знаю даже, как встану…
– Я тебя разбужу, – с игривой угрозой обещает отец.
– Ой! – воскликнула Лида.
– Что еще за «ой»?!
– Пузу контрольную забыла написать!
– Завтра наваляешь! Нашли выдвиженца на свою голову! Еще наплачетесь! – рявкнул отец.
Речь шла о Пете Компанюке, молодом дураковатом водителе автокара – посмешище всего завода. Петя имел два равноправных прозвища – Пузо и Просыдура. Однажды его как старательного и, главное, непьющего работягу отправили по бесплатной профкомовской путевке в зимний санаторий. Оттуда парень слал благодарственные письма в дирекцию и партком, обстоятельно сообщая, что кормят тут «от пуза», а еще прописали ему много полезных «просыдур». Послания ходили по рукам, и коллектив ухохатывался. Какому-то остряку пришло в голову двинуть малограмотного симпатягу по разнарядке на заочное отделение пищевого вуза. Двинули, а потом за голову схватились: учился-мучился вместо Пуза в итоге весь инженерно-технический корпус завода. Лиде, как парторгу, доставалось больше других. Это страшно злило отца, ведь до той поры он был единственным мужчиной, за которого маман писала контрольные. Тимофеичу пришлось поступить в техникум, чтобы догнать дипломированную жену.
– А тебе отдельное приглашение требуется? – рявкнул на меня отец.
Пришлось подчиниться. Обычно предки спокойно относятся к тому, что я допоздна читаю под одеялом, но иногда начинают нервничать, браниться, мол, я безответственно порчу смолоду свое зрение, отнимают у меня книжку и фонарик. Но моя дальнозоркость тут ни при чем, а психуют родители совсем по другой, хорошо известной причине, хотя они почему-то уверены, будто подростки не ведают, откуда берутся дети. Чукчи!
Некоторое время я лежал, накрывшись с головой, перебирая в памяти минувший день, все случившееся казалось нелепой и злой фантазией. Я иногда от скуки придумываю разные страшные истории. Но такое мне даже в голову не приходило! Теперь самое главное, чтобы Серый и Корень про меня ничего не сказали Антонову… Иначе…
– Сынок, как ты сказал новый фильм называется? – участливо спросила Лида.
Это проверка. В ответ – молчание. Зачем мучить предков? Им завтра на работу. Под мерный скрип родительской кровати я и уснул.
25. Первый снег
Не знаю, как у вас,
