Отчуждение - Сафия Фаттахова

невозможность быть собой в ломком теле – этого Шахрият искренне боится, однако не до головокружений и озноба. А сейчас ей страшно так, что она не может уснуть. Внутри нее растет сказочный тропический лес, на лианах висят две колыбели, в колыбелях лежат черноокие мальчики. И они гонят по ее крови туман и страх.

В московской женской консультации разглядывают ее прописку, доктор – женщина незлобная, но выгоревшая, как белые волосы русских детей на юге. Шахрият повезло, что ее принимает женщина. Если бы врачом оказался мужчина, пришлось бы ходить в платную клинику. Совсем правильно, чтобы доктор была соблюдающей мусульманкой, но в столице это почти нереально. Надо бы поехать вести беременность в мусульманский регион или вовсе в мусульманскую страну, но Шахрият еще не успела слепить эту мысль из клочков не различимых пока ощущений.

– Можно мне посмотреть результаты анализов?

Врач окидывает взглядом ее платок и длинное платье.

– Зачем вам, женщина? Вы там все равно ничего не поймете.

Шахрият тихо говорит:

– У меня есть медицинское образование.

Доктор смотрит недоверчиво.

– Вам, наверное, родители диплом купили. Ладно уж, смотрите.

Она протягивает распечатку с результатами общего анализа крови и бумажку с рекламой известного производителя биодобавок.

– Приходите на скрининг и витамины обязательно пейте.

Но Шахрият не будет пить витамины, прописанные врачом, потому что таблетки окрашены кармином, а кармин делают из насекомых. Насекомых есть нельзя, можно только саранчу в качестве исключения. Впрочем, саранчу Шахрият никогда и не ела. Дома она прочтет в «Одноклассниках», что существуют витамины без кармина и желатина, все мусульманки их покупают. Она заказывает их и идет гулять по летнему зеленому парку.

Шахрият гладит черного хромого кота, долго сидит на лавочке в парке и читает кулинарные блоги с татарской и узбекской кухней. Одна девушка с приятным голосом никогда не показывает в сторис своего лица и каждый день сворачивает сладкие маковые рулеты, накрывает желтый рис пергаментом, румянит смазанные желтком круглые булочки. У всех кулинарных блогеров дверцы духового шкафа идеально чистые, а у Шахрият между двумя листами стекла застыли коричневые потеки. У нее все не так, как надо. И забеременела она не в двадцать, а сильно за тридцать, и теперь возрастают риски приблизительно всех затруднений, и она может только ждать, пока ее две благодати размером с голубику окрепнут и обзаведутся пальцами и ресницами.

Она посылает мужу фотографию, где внутри чего-то похожего на черно-белый торшер можно заметить два неотчетливых шарика. Эти новые жизни пока что такие неясные, не в фокусе, и Шахрият знает, что ее ждет еще семь месяцев упования. Она не говорит никому, кроме лучшей подруги и мужа, что ей все же удалось зачать. Так Шахрият бережет себя – она не представляет, как рассказать потом всем, что беременность окончилась ничем, если что-то пойдет не так. Это было бы слишком больно, поэтому пусть не знает никто. «Рожать поеду, напишу всем», – думает она и позволяет себе улыбнуться этой детской и весьма хулиганской идее.

«Рамаданные дети» [43], – радуется Умар, ее муж. Шахрият не разрешает себе радоваться: йа зауджи [44], как ты не понимаешь, что все может измениться, что все непрочно, что мы можем все потерять. Но Умар продолжает сверкать, и она ничего ему не объясняет, горит изнутри.

Лиза и Асель

Смоляной олененок

Русскоязычные мусульманки белого побережья иногда приходят к разговорчивой Лизе, чтобы проверить чтение священной книги. Денег она за это не берет и может заодно рассказать, разрешено ли выщипывать брови, сколько ракаатов в намазе таравих [45] и как развестись с мужем, который не хочет работать. К ней стучатся многодетные мамы с младенцами в слингах, воспитательницы детских садов, гостьи из Стамбула в струящихся черных покрывалах и с электронными четками на колечке, врачи, логопеды, общительные азербайджанки и белокожие дагестанки.

Она дожевывает бутерброд из розовеющей бастурмы, свежей брынзы и домашнего хлеба, моет руки, мыло пахнет календулой. Это запах всей детской линейки одной известной фирмы: оранжевые тюбики, коробочки, флаконы.

В дверь звонят – заглядывает ладная казашка в черной одежде. Асель давно приехала в Турцию из Астаны, вышла замуж, родила здесь трех дочерей. После чтения («вы слишком мягко произносите буквы, которые должны быть значительно тверже») Лиза заваривает чай, два чайничка уже обжигают воздух над скатертью.

– Старею, – говорит Лизе гостья. – У нас в медресе ходже [46] шестьдесят было, ни одной морщины. Мы спрашивали, что у нее за крем такой, она не отвечала. Потом нам сказали, что она ни разу в жизни не пропустила ночной намаз – встает в два, делает омовение, вот ее лицо и светится. Но я-то пропускаю.

Лизу холодит чужим страхом. Но чего может бояться женщина, которая задорно смеется, показывая ровные зубы? Не дрожит ее нежный голос, одежда многослойна, и она даже не кичится темным покрывалом праведницы.

– Нравится вам море, ухти [47]? – Лиза редко использует арабское «ухти», это маркирует своенравную строгость в религии, но здесь и сейчас русское «сестра моя» прозвучало бы чересчур высокопарно или, напротив, слишком фривольно.

– Альхамдулиллях, конечно. – Ответ машинальный, но шелестит вздох, и Лиза понимает, что страх не мимолетный. Она приблизилась, и в груди ново закололось второе чувство – женщина опасается, что ее изобличат, заставят говорить. Два страха: страх перед чем-то ужасным и страх рассказать об этом ужасном – врастают друг в друга.

– Вы из Стамбула сюда приехали, верно?

– Да, я живу там у мечети Явуз Селим, знаете ее?

Конечно, Лиза знает: там она ходила в медресе, кормила кошек, фотографировала красноголовые дома. Под негромкие чаячьи стоны над Золотым Рогом она выучила все правила произнесения буквы «ра» при чтении на арабском.

– Да, я там училась неподалеку.

– Вот и я тоже училась у хорошей ходжи, давно, двадцать лет прошло. Мерьем-ходжа, она нам велела не покупать чаршафы с пуговичками на рукавах, потому что раньше так не носили.

Лиза вспоминает заставленные вешалками магазины по правую сторону круто идущего вверх переулка, где все темные одеяния казались одинаковыми, но только для несведущей покупательницы. Чаршафы отличались кроем, и были раздельные, где юбка и накидка оставались несшитыми, но носить такие не приветствовалось, они смотрелись недостаточно традиционно по сравнению с другими. Шили из двух видов ткани, и одна лилась, как черный виноградный сироп, а вторая не мялась. На рукавах могло вовсе не быть пуговиц, могла быть одна, и особой роскошью считалось попросить швею о