Отчуждение - Сафия Фаттахова

Мансура встречает ее в тревоге.

– С ума сошла, в больницу загремела! Время подумать о себе!

Насиба вздыхает:

– Думаешь, я специально? Зато он приехал сразу, представляешь?

– О, представляю. Апельсины носил, подушки поправлял?

Насиба смеется:

– Типа того. Но меня быстро выписали.

Мансура кладет руки ей на плечи.

– И это очень здорово, будь благодарна. Смотри не заработай синдром Мюнхгаузена.

Насиба не помнит, что это за синдром, хотя слышала название несколько раз. Но спрашивает она Мансуру о другом:

– Ты дом украшать будешь? Скоро уже пост.

– Да, купила шариков. Джамилю нравятся золотые.

– Они всем нравятся, – рассеянно отвечает Насиба.

– Костный бульон тебе налить? – Мансура уже берет половник.

– И до тебя добрался тренд на коллагеновые супы?

– Это не тренд. Это здоровье, – как будто бы серьезно обижается Мансура.

Насиба говорит:

– Ладно-ладно, как скажешь.

Подруга лекторским тоном сообщает:

– Надо беречь себя, есть мало и качественно. Завтра уже пост начинается, зачем перегружать желудок?

Насиба прикрывает глаза. Она могла б залить взбитыми сливками свое отчаяние и подать с соусом из маракуйи. Это было бы качественно? Мансура продолжает рассказывать:

– Организм сам подает знаки. Я раньше ела что хотела и не поправлялась. Такое чудо было! Но все кончилось пару месяцев назад. Я теперь отекаю и набираю вес.

Насибу что-то беспокоит в тоне подруги. Мансура нервничает, ее голос звучит выше, чем обычно. Насиба спрашивает ее:

– Ты на диете? Зачем, тебе же не надо худеть…

– Ты не знаешь, сколько я вешу сейчас. Но я не на диете, диеты – зло, – почти кричит Мансура. – Надо просто есть здоровую пищу.

– А ты ешь что-то, кроме бульона?

Мансура отмахивается:

– Конечно, ем. Даже хлеб пеку. Нужно только есть меньше. Ты, кстати, похудела очень.

Насиба ухмыляется:

– Развод избавит вас от лишних килограммов. Как думаешь, этот слоган можно монетизировать?

– Вряд ли, но эффект супер. Бульон выпей, станет легче.

Он говорит: «Ты разведена»

Насиба ложится после рассвета, солнце змеиной цепочкой заползает в щель между занавесками, но не мешает засыпать. Юсуф теперь снимает другую квартиру. Они пока не разведены, но никто не ждет примирения и ушедшего счастья: ни Насиба, ни Юсуф, ни их дети. Все замерли перед контрольным выстрелом, и это она – Насиба – должна решить, когда муж произнесет те самые слова. Он не торопит ее, но сколько можно ждать. Насиба не хотела разводиться в месяц поста, но он уже кончился.

Правильнее всего давать развод, когда у женщины только закончилась менструация, и грешно разводиться, пока менструация длится. Кровь все еще выходит из матки и снова задерживает развод. Через несколько дней Насиба станет выжидать идду – траур по погибшему браку, три женских цикла, примерно три месяца горевания.

«Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай. Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай. Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай», – раз за разом произносит Насиба невидимому Юсуфу. Это не помогает ни на йоту, ни на огласовку, ни на одну точку из точек над буквой «каф» в слове «талак» – «развод».

Насибе кажется, что ей ампутировали прошлое, отпилили часть без наркоза. Когда она выходила замуж, то не представляла себе, что супружество однажды закончится. Никогда она не думала об этом, разве может разлететься на составные части то, что стало монолитом, окаменевшим деревом. Они были два дерева в темноте без кислорода – они стали кобальтовыми сросшимися камнями, а потом раскололись. И Юсуф забрал с собой лишний кварцевый осколок, и Насиба тоскует, она словно лишилась части себя.

Он смотрит ей в глаза, говорит: «Ты разведена», – забирает книги, футболки, длинные мужские платья. Когда он приедет снова за другими своими вещами, Насиба уже будет перед ним в хиджабе. Развод за мгновение делает людей чужими, даже если они прожили вместе тысячи лет, вместе просыпались и засыпали, держались за руки, растили детей. Насиба опускает глаза и отходит в сторону, не оставаясь с Юсуфом наедине, как не остается наедине с другими чужими мужчинами. Она даже не может зайти с ним в один лифт, если не будет кого-то третьего. Она и смотреть-то на него не должна, но не смотреть не удается. Вот и все, как будто бы и не было вековечной близости, как будто бы они не взрослели вместе. Только морок, только пустота.

Всю идду принято не выходить из дома без нужды. Насиба больше не подводит глаза, не надевает серьги, не наносит свои духи лейбла Абдус-Самада аль-Кураши. Юсуф привозит ей продукты, он обходителен как никогда. Изредка Насиба выходит купить свежего хлеба и рыбьим серым пятном идет обратно. Ибрахим подолгу гуляет с Юсуфом, а Малик, напротив, с отцом больше не разговаривает. Лето остается холодным.

Шахрият

Рамаданные дети

На окраине Москвы тени подчас ложатся так, что на горизонте будто бы проглядывают родные для Шахрият горы и равнины. Она смотрит видео в семейном чате – там читают намаз в Центральной мечети Махачкалы. Когда ролик заканчивается, она запускает его заново. «Дело житейское, все скучают», – успокаивает она себя, когда сурьма окрашивает слезы в вороний черный цвет. Шахрият плачет нефтью и чернилами каракатицы.

Она беременна уже два месяца, и эта беременность как наваждение, как туманная горная дорога, усыпанная щебенкой. Она сделала тест три раза, дважды ходила на ультразвук. Кажется, у нее близнецы после миллиарда бездетных лет. Она смотрит на свой живот, который пока еще совсем не похож на живот женщины, беременной двойней, и не то что не верит своему счастью, но боится неправильного финала. Она не знает, было ли ей когда-нибудь так страшно.

Одной безлунной ночью рыжая корова лягнула свекровь в грудь, и та на месяц слегла. Шахрият ухаживала за ней, варила абрикосовую кашу с урбечом, делала всю работу по дому. Ее напугал не этот несчастный случай с коровой – все предопределено, что тут пугаться, у всех свои тропинки. Но вот немощность,