хватает.
- Мэрия нашего города напечатала один из ваших романов, - говорит Биляков. - Завтра тираж поступит в книжные магазины. Не сомневаюсь, что его мгновенно раскупят. А для участников нашего творческого объединения - особый презент: пятьдесят экземпляров бесплатно. Надеюсь, Андрей Петрович не откажется их подписать.
- С удовольствием, - несколько уныло повторяет Маревин.
Пятьдесят экземпляров - это еще ничего. Ему приходилось подписывать и по триста, и по четыреста книг.
Пальцы немели.
Ну что же.
Взялся за гуж...
Он неслышно вздыхает и берет протянутую ему авторучку.
Проходит еще пара дней, наполненных солнцем, легких, пустых, призрачными тенями соскальзывающих в небытие. Прикосновение их совершенно неощутимо. За это время Маревин неторопливо просматривает произведения из конкурсной папки. Правда, сначала он все же, вдыхая запах свежей бумаги, крутит в руках изданную по распоряжению мэра свою «Маленькую Луну». И хоть это уже тринадцатая его книга, а все равно - чем-то таким шибает: сердце пропускает неровный нервный удар. Надо сказать, неплохо оформили. На обложке - темный, как будто вымороченный, потусторонний, полуночный Петербург: силуэты домов, ребра крыш, тяжелый, придавливающий реальность купол Исаакиевского собора, реденькие желтые окна тех, кто почему-то не спит. И над всем этим - в просвете вспученных облаков - нарывом, маленькая луна зловеще-красноватого цвета, зрачок иномирья из невообразимой дали наблюдающий за Землей.
Саму книгу Маревин даже не открывает И не потому, что зальет вдруг щеки краска стыда, не потому, что боится увидеть там полную чушь, нет, там не чушь, по ощущениям, вполне приличный роман, а потому, что хлынет и сомнет изумление: как он это вообще сумел написать?
Не в таком он сейчас состоянии, чтобы получить удар в лоб.
Зато в рассказах из папки, как и следовало ожидать, ничего интересного не обнаруживается. Сколько он уже таких папок перечитал! Все какое-то натужное, блеклое, бессодержательное, все какое-то сто раз жеванное-пережеванное, все - тщета, беспомощные потуги, мешанина слов, цепляющихся, как утопающие, друг за друга. К тому же у половины авторов проблемы с элементарной грамотностью. Особенно его умиляет девушка, пишущая под псевдонимом Риона Тэй: «Я ложила руки ему на плечи и шептала: ты - моя единственная любовь...» Впрочем, у остальных дело не лучше: рассогласование частей речи, неуклюжие, тупым топором вырубленные сравнения, вообще - словарный запас ниже плинтуса, а у двоих-троих попадаются фразы, над которыми еще Чехов иронизировал сто пятьдесят лет назад: подъезжая к станции, у меня слетела шляпа.
А ведь писалось искренне, от души.
Ну что же.
Такие, значит, у них теперь души.
Он сталкивался с этим и помимо Красовска. Явление, вероятно, повальное, охватывающее целые поколения. Он вспоминает, как Борис Арефьев однажды ему сказал, что за последние десятилетия массовая культура претерпела любопытный метаморфоз. В Античности наличествовали два четких статуса: народная культура, она же массовая - песни, пляски, сказания, ее создавал сам народ и сам же ее потреблял, а на противоположном полюсе - культура элит, составлявших тогда ничтожное меньшинство, ее создавали уже профессиональные художники, скульпторы, музыканты... Разделение произошло во времена Реформации. Католическая церковь, пытаясь вернуть к «истинной вере» людей, отпадающих в «ересь» (возникающий в Северной Европе протестантизм), создала мощный пласт аудиовизуала: церковную архитектуру, церковную скульптуру, церковную живопись, церковную музыку, имеющий индоктринальный характер. Народная культура при этом осталась прежней, самодеятельной, спонтанной, а вот в культуре массовой с тех пор начали работать профессионалы, необязательно гении и таланты, но мастера, привычно владеющие ремеслом. Продолжалось это до конца XX века. Даже с приходом всеобщей грамотности и, соответственно, расцвета литературы легкие, коммерческие жанры ее - детективы, фантастику, приключения и т.д. (что и есть массовая культура) - создавали именно профессиональные литераторы. Фаддея Булгарина, Евгения Салиаса, Валентина Пикуля вряд ли можно назвать выдающимися писателями своих эпох, но их профессиональный уровень сомнений не вызывает...
- Все изменил интернет, - сказал Борис Валентинович. Теперь каждый, необязательно профессионал, имеет возможность свободно размещать свои тексты в сетях. Народная культура получила грандиозный технологический базис, благодаря которому она, преобладая в численности носителей, заполонила собою все. Примером этого является нынешняя сетература, романы о попаданцах, вампирах, магах имеют десятки и даже сотни тысяч подписчиков. Произошла обратная трансформация, массовая культура снова стала народной: ее опять создает сам народ, и сам же с громадным удовольствием ее потребляет.
Впрочем, в боллитре, как теперь принято называть художественную литературу, ситуация нисколько не лучше. Тот же Борис Арефьев как-то сказал про одного известного автора:
- Человек он хороший, замечательный человек, человек образованный, умный, воспитанный, интеллигентный... - И сплел пальцы, со стоном подняв их к лицу. - Вот только зачем он пишет?
Здесь - это уже об авторах папки - возникал тот же самый вопрос: ну вот зачем они пишут, зачем?
А затем, это ежу понятно, что хочется чего-то такого, чего в их жизни заведомо нет: сняться в кино, стать знаменитым писателем, выйти перед тысячным залом на авансцену в цветном свете прожекторов. Тоска по несбыточному. Жажда признания, которую Платон считал главной причиной, определяющей действия человека: посмотрите на меня, услышьте меня, вот он я, неповторимый, единственный, я существую!.. Страстная погоня за лайками... Через три-пять лет у них это пройдет, утонет в тусклых повседневных заботах, в тягостях быта, в проблемах работы, жизнь замкнется, как моллюск в створках раковины.
Пробуровив папку насквозь, он в итоге обнаруживает всего пару рассказов, где вроде бы (или это ему просто кажется) что-то такое полуживое все-таки брезжит. Слабенько, правда, на уровне художественной погрешности, но он, так уж и быть, отмечает эти рассказы карандашом. Ладно, скажет о них пару ободряющих слов. И только уже ближе к концу, когда Маревин, позевывая, чисто механически перелистывает страницы, его вдруг что-то цепляет - будто прореха в той самой пленке, мешающей видеть реальность. Он поначалу чуть было не проскакивает этот рассказ, но возвращается, вздрогнув, и уже внимательно перечитывает его. Скромное название «На качелях»: две девочки взлетают вверх-вниз на доске, подвешенной к турнику. Городской летний дворик, стеклянный блеск солнца в окнах, запах горячей пыли, шелестящие, перешептывающиеся между собой тополя. Девочки раскачиваются все сильнее, сильнее, им и страшно, и одновременно их прохватывает восторг: выше тополей, выше крыш, выше всего, к облакам, к самому небу! Счастье отзывается
