боялась их ненароком поранить и потому просто взяла зайчика на руки. Мягкое нежное брюшко зайчика соприкоснулось с ее ладонями, зверюшка боязливо обнюхивала тыльную сторону рук, что еще глубже тронуло Цзиньцзюй.
– Веревку отыщи и привяжи его, вдруг выкормим, – сказал старший брат.
Цзиньцзюй покопалась в кармане, ища что-то, чем можно было бы удержать зайчика, но при ней ничего не было, и она разочарованно уставилась в землю. Старший брат вытащил из башмака шнурок, ничего не сказал и обвязал зайчику ножку. И обвязал очень крепко, так что у зайчика ножка задралась кверху. Цзиньцзюй рассеянно посмотрела на стопу хромой ноги старшего брата, тыльную сторону стопы покрывала черная пыль, которая блестела, как слой лака. Старший брат взял у нее зайчика и привязал его к толстому стеблю кукурузы на краю поля Гао Ма. Еще старший брат косой срубил «овдовевший» стебель кукурузы без початков, счистил темно-зеленую кожицу, вгрызся в стебель, высасывая из него сладкий сок.
Цзиньцзюй то и дело вертела головой, чтобы посмотреть на зайчика, и каждый раз видела, как малыш трепыхался на краю поля. Он все рвался вперед, точно готов был остаться без ножки и ускакать на оставшихся трех. Цзиньцзюй подбежала, рассекла шнурок, распустила узел и освободила зайчика. Взглядом провожала она зверюшку, пока та, прихрамывая, протискивалась в гущу кукурузного поля. Цзиньцзюй растерянно смотрела на ряды горемычных до невозможности кукурузных колосьев, и в душе ее почти что теплилась надежда, хотя трудно было сказать, на что именно. На кукурузном поле будто скрывалось неисчерпаемое множество тайн.
– Сестричка, у тебя сердце доброе, как у Будды. – Старший брат встал рядом с ней. – А доброе сердце достойно добрых вестей. Сестричка, и для тебя наступят добрые деньки.
У старшего брата изо рта несло побегами чеснока – запах, показавшийся ей крайне отвратительным.
За обедом вся семья проявляла к ней особую теплоту. Цзиньцзюй догадалась, что это точно после того, как старший брат отчитался о ее поведении утром. Под конец осени много дел надо было переделать, даже обидно, что человеку не дано разделиться на две половинки, чтобы все успеть, да и не было ни у кого сил ежедневно держать Цзиньцзюй под замком.
После обеда она по собственной воле пошла за водой к колодцу, отец и мать пристально посмотрели на нее, но ничего не сказали. Принесла одно коромысло воды – перелила в чан. Собралась она во второй раз, и отец и мать выдохнули, посчитав, что дочь поняла, как ей доверяют.
Цзиньцзюй же надеялась у колодца столкнуться с Гао Ма.
Не с Гао Ма она у колодца столкнулась, а с несколькими соседями. Ее поприветствовали с необычайным радушием в глазах, но, если подумать, ничего необычного в том и не было. «Может, это я робею», – предположила она.
Прийдя к колодцу за третьим коромыслом, Цзиньцзюй столкнулась с женой Юй Цюшуя, соседа Гао Ма. Это была женщина за тридцать лет, крепкого телосложения, с высоко вздернутой грудью, верхушки которой дрожали под кофтой. Когда они встали напротив друг дружки и согнулись, чтобы зачерпывать воду из колодца, жена Юй Цюшуя тихо проговорила:
– Гао Ма попросил у тебя спросить, изменила ли ты вашему плану.
Сердце Цзиньцзюй сжалось, она шепотом спросила:
– А он?
– Он нет.
– Тогда и я нет.
– Отлично! – отозвалась жена Юй Цюшуя. Она подняла голову, осмотрелась по сторонам и тут же кинула в ноги Цзиньцзюй клочок бумаги.
Цзиньцзюй, продолжая зачерпывать воду, попутно подхватила бумажку и убрала ее к себе в карман.
Во второй половине дня она сказала, что у нее разболелся живот и что ей не хочется идти в поле. Отец смерил ее подозрительным взглядом. А старший брат добродушно сказал:
– Пусть отлежится дома.
Цзиньцзюй скользнула к себе, прикрыла дверь, достала клочок бумаги – даже в разговорах с родителями все ее мысли концентрировались на этой одной бумажке. Теперь она осторожно развернула ее. Руки немного дрожали. Она сама слышала, как сильно сопит, а через дверной зазор, похоже, еще прорывался холодный ветер. Она тотчас же сжала бумажку в руке и резко отворила дверь. В комнате старшего и второго братьев никого не было. Во дворе эхом отдавалось мощное «шлеп-шлеп». Она бесшумно прошла в среднюю комнату и выглянула во двор. Под ясными лучами осеннего солнца мать гладкой пурпурной скалкой отбивала груду колосьев. На спине у матери проступил обильный пот, кофта из сетки от комаров приставала к телу, а поверх нее налип целый слой золотистой пшеничной пыли.
Наконец Цзиньцзюй развернула бумажку, выровняла ее и с трудом разобрала написанные на ней значки[50]: «Завтра днем жду тебя на кукурузном поле, бежим!»
Слова были написаны шариковой ручкой, от пота они расплылись.
Раздел четвертый
Много раз Цзиньцзюй подходила к краю кукурузного поля и много раз отступала от него. Осенний ветер прямодушно выуживал влагу из перезревших растений. Кукуруза Гао Ма нервно колыхалась, а соевые бобы на наделе ее семьи уже начали щелкать и лопаться. Старший брат и отец шли впереди и косили перед ней. Старший брат все время жаловался на восьмого дядюшку Яна, что не надо было в самый разгар работ уводить второго брата к себе домой катать брикеты. Отец недовольно проговорил:
– Что ты там бормочешь? Разве можно отказать родственникам в помощи по дому? Да и к тому же ты не ровня второму сыну!
Старший брат от напоминания своего места больше не подавал голос, но разок все же повернул голову в сторону Цзиньцзюй, точно ища у нее поддержки.
Цзиньцзюй смотрела, как отец прямо на коленах полз и полол бобы, а старший брат, ковыляя на своей ноге, срезал бобы. От этих ползаний и ковыляний они насквозь пропитались потом и перемазались с головы до пят желтой землей. От вида тяжкого труда отца и брата сердце смягчилось, и Цзиньцзюй даже стало жалко, что она собирается бежать. Кукуруза Гао Ма дрожала, звала ее, Цзиньцзюй знала, что он засел на кукурузном поле, с волнением наблюдает за ней. Чем больше она тосковала по нему, тем тяжелее ей было припомнить, как он выглядит. Она помнила запахи, исходившие от аморфы и его тела. Цзиньцзюй решила, что сначала поможет отцу и старшему брату убрать бобы, а потом убежит.
Она самозабвенно косила бобы и быстро обогнала отца со старшим братом. За эту половину дня она сделала больше, чем отец и старший брат, вместе взятые. Когда оставался всего один краешек надела, вся троица выпрямилась, чтобы отдышаться. Отец выглядел удовлетворенным. Старший брат сказал:
– Сестричка, ты сегодня потрудилась на славу, вернемся домой
