острым; губы у Чжоу Вэй были тонкими, будто она вечно поджимает их от смущения, у матери же губы были пухлыми, словно налитыми от безостановочной болтовни. Вооружившись доказательствами и едва сдерживая волнение, Чжоу Вэй как-то осторожно заговорила:
– Мам, ты меня подобрала где-то? Смотри, мы ведь с тобой совсем не похожи.
Державшая в руках пульт Чэнь Сянлань криво ухмыльнулась и ответила, даже не подняв головы:
– Просто ты выросла совсем не похожей на меня.
Огонек надежды предательски задрожал.
– Ты прямо вылитый Чжоу Вэйхуа. Не зря говорят, что дочки часто похожи на отцов. Понятия не имею, почему именно мне приходится тебя воспитывать.
Пламя с шипением погасло. Странствие Чжоу Вэй по народным поверьям преждевременно завершилось.
Но лицо Чжоу Вэйхуа так и осталось размытым. Единственная черно-белая фотография, прижатая мутным запыленным стеклом, вместе с фотографиями его братьев и сестер составляла витрину музея ностальгии, которую Чжоу Вэй и разглядывала, заложив руки за спину, как туристка во время экскурсии. Под витриной чернели глаза подростка-отца, его тонкие губы обрамлял жиденький пушок. Он одновременно выглядел и юнцом, и стариком. Чжоу Вэйхуа словно понимал, что не успеет поведать дочери о своем прошлом и будущем, и потому впопыхах решился кое-как представить ей разом и то и другое. Бабка, встав на носочки, цеплялась за краешек стекла, словно малыш, который только учится ходить. Перебирая пальцами четки, она бормотала, стоя напротив фотографии:
– Амитабха, Амитабха, благослови моего сына и моих внуков.
Однако Будде явно было не до этой семьи, или он был попросту бессилен помочь. Когда они втроем с отцом и матерью преклоняли колени в молитвенном зале во внутреннем дворе храма и воскуривали благовония, их помыслы, вероятнее всего, слишком разнились, а Будда никак не мог позволить себе быть пристрастным и отдать предпочтение кому-нибудь одному из них. Поэтому семья, предоставленная сама себе, решила просто исчезнуть. Подавленные и угрюмые, погрязшие в двуличии, отец с матерью словно выхватывали друг у друга руль, соревнуясь за право отправить поезд под откос. Конечно же, Чэнь Сянлань рассчитывала, что именно она нажмет на тормоза. Но не успела она дотянуться до рычага, как Чжоу Вэйхуа пинком столкнул ее с поезда и элегантно умчался прочь, даже не оглянувшись, а их общее бремя, рыдающая Чжоу Вэй, целиком свалилось на мать и никак не хотело ее отпускать.
Толпа на перроне рассеялась, и только круглые часы продолжали размеренно тикать. Первые несколько лет Чжоу Вэй так сильно плакала, будто из глаз у нее шел проливной дождь. Потом от плача остались лишь всхлипывания, прерываемые одинокими слезинками, которые скатывались, как бусинки с порванной нитки. Под предостерегающим взглядом Чэнь Сянлань слезы трусливо застывали в глазах, никак не решаясь пролиться. Дальше потянулись долгие часы бездействия, и постепенно слезные железы у девочки пересохли. Колодец ее глаз иссякал с каждым годом, пока Чжоу Вэй не поняла, что рыдания остались в прошлом. Разумеется, если слез становилось все меньше, то секретов все больше. Они сорной травой расползались по стенам пересохшего колодца, переплетаясь между собой, или копились на самом дне в виде острых щербатых камешков: если упадешь на них, не миновать разбитой головы и переломанных конечностей. Бо́льшую часть времени в устье колодца виднелась лишь черная, как разведенная тушь, тьма. Так мать с дочерью и сидели на перроне прошлого в ожидании другого поезда, как в ожидании Годо[54]. Но Годо уже сидел в поезде и рассеянно глядел на них сквозь оконное стекло, словно на невзрачную табличку на заброшенном доме: «Уходя, гасите свет».
Компьютерный клуб, который частенько посещала Се Ижань, тоже когда-то был заброшенным танцевальным залом, который потом переоборудовали. Ну или не переоборудовали вовсе, а просто вынесли оттуда прежнюю мебель, заменив ее десятком громоздких компьютеров. Сидя под гигантским диско-шаром, посетители без устали стучали по клавиатуре, эта чечетка раздавалась в зале от заката до рассвета. Судный день, связанный с «проблемой 2000 года», тоже не смог вырваться из интернет-паутины, сочащейся электронным опием, и для него «гейм овер» настал раньше времени. Перевалив через двухтысячелетний рубеж, люди перестали танцевать ногами, а вместо этого теперь отплясывают пальцами по клавишам. Маленький наконечник стрелы, который венчает перемещающийся курсор, стал универсальным ключом. Пока Се Ижань открывала с его помощью сердца незнакомцев в чате, Чжоу Вэй, зажав ключ в руках, блуждала по лабиринту данных, отпирая одну дверь за другой. Увиденное за этими дверями превосходило воображение, но однажды перед ней появилась абсолютно черная дверь. Настолько черная, что Чжоу Вэй показалось, будто монитор вышел из строя или кто-то случайно вырвал кабель питания, пока вдруг по экране не забегали люминесцентные цифровые муравьи, ползущие сверху вниз и выстраивающиеся в квадратные текстовые ряды. Чжоу Вэй поскорее прильнула к щели за дверью, чтобы хоть одним глазком взглянуть на засекреченные строевые учения цифровых муравьев.
Черная червоточина, зияющая в разноцветном цифровом мире, распахнула перед ней свою пасть, и Чжоу Вэй случайно провалилась в нее, прямо как Алиса в глубь своего сна. В нишах на дне провала были выставлены препарированные человеческие внутренности, вокруг носились безголовые призраки с душой нараспашку или же совершенно сокрытые от чужих глаз. Одни лишь вереницы слов беспрестанно всплывали из черной трясины, превращаясь в пузыри, булькающие в котле цыганской колдуньи. Больные «дети» съеживались в этих пузырях, точно зародыши в формалине. «Дети» здесь служили очевидным для всех шифром, связанным с Небом, Вселенной, столом или Буддой Амитабхой одним общим предком, возможно, неким тайным пророком-творцом, который создал этот шифр и воздвиг черный занавес. Выделенное жирным шрифтом слово «больной» произносилось как заклинание, призывающее шипящих змей, а «дети», поддавшись соблазну, добровольно заползали сюда по сетевым кабелям, начиная свое спонтанное представление.
Здесь существовала только одна форма представления: монолог. Бормотание чревовещания, истеричная лирика, заикание, прерываемое точками, выстраивались в очередь, чтобы продемонстрировать свои недуги: тайная страсть, о которой приходится молчать; страх того, что любовь и ненависть приводят к одному и тому же концу; повторяющиеся приступы саморазрушительной крапивницы… Демонстрация происходила в форме погружения, чтобы пройти обряд крещения в глубоком омуте болезни, а затем вернуться к солнечному свету и жить дальше. Здесь придерживались строгого разделения внутреннего и внешнего, а анонимность предоставляла новую форму иммунитета.
И вот однажды, вдохновленная или обольщенная, Чжоу Вэй тоже решила отправить собственный отчет.
Сегодня меня снова избил отец. Отходил меня кожаным ботинком сорок третьего размера. На руке у меня расцвел красный отпечаток подошвы, точно улика, по неосторожности оставленная на месте преступления. Я собираюсь сделать себе такую татуировку, но если ее увидит мама, то уж точно вырежет
