лучшему, решила Ося. Исчезнуть из квартиры, с Колиных глаз долой, на полгода, год. Но как сохранить за собой комнату?
— Я боюсь потерять жильё, — сказала она женщине. — Я живу в коммунальной квартире, пустующая комната будет людей раздражать, пойдут разговоры, найдутся желающие.
— Я поговорю с мужем, — небрежно бросила женщина, — он всё уладит, только оставьте мне адрес. А теперь — в детскую.
Она вышла в коридор, прошла мимо трёх закрытых дверей, у четвёртой остановилась, помедлила, прислушиваясь, предупредила:
— Ребёнок очень нервный и впечатлительный, поэтому бывает капризным, вы должны с этим считаться.
Ося вошла в комнату. Нервный и впечатлительный ребёнок сидел на пушистом ковре, что-то строил из больших ярких деревянных кубиков. На вид ему было лет пять.
— Петя, это твоя учительница, Ольга Станиславовна, познакомься, — сказала мать.
— Не хочу в школу, — сказал ребёнок, не поднимая головы. — Не пойду в школу.
— Тебе и не надо ходить в школу, — быстро ответила мать. — Учительница будет заниматься с тобой дома. Она даже жить будет у нас.
— Не хочу, чтобы она жила у нас, — немного громче, но по-прежнему не глядя на мать, сказал мальчик. — Не люблю её.
Мать оглянулась беспомощно, Ося сказала:
— Вы идите, не беспокойтесь, я справлюсь.
Мать ушла, Ося подошла поближе, села на ковёр.
— Это мой ковёр, — сказал мальчик. — Не хочу, чтобы ты на нём сидела.
Ося послушно сползла на паркет.
— Не хочу, чтобы ты была в моей комнате. Уходи, — сказал ребёнок, глядя ей прямо в глаза совсем не детским, презрительно-вызывающим взглядом.
Ося встала, вышла в коридор, села на пол возле двери. Сначала за дверью было тихо, потом Ося услышала осторожные шаги, громкое сопение, из-под двери вылез острый красный карандаш и заелозил влево-вправо, явно с целью что-нибудь, а лучше — кого-нибудь проткнуть. Ося забрала карандаш, достала из сумки вчерашнюю газету, оторвала квадратный кусок, сделала лодочку, на лодочке нарисовала смешного мышонка и просунула под дверь. Сопеть перестали, через некоторое время из-под двери вылез синий карандаш. Ося оторвала ещё кусок, нарисовала море, пароход, пару забавных зверушек в матросках, просунула обратно. Из-под двери вылез чистый белый лист.
— Знаешь, я гораздо лучше рисую, когда сижу за столом, а не на полу, — громко сказала Ося.
Дверь отворилась. Ося помедлила, ожидая подвоха, потом вошла. Ребёнок прятался за дверью.
— Я сажусь за стол рисовать настоящие джунгли, — сказала Ося, подошла к столу, нарочно шумно отодвинула стул, села, начала рисовать. Через минуту за спиной раздалось знакомое сопение.
— Садись, — не поворачиваясь, сказала Ося. — Я научу тебя рисовать львёнка.
Через неделю они уже были друзьями. Мальчик не был ни нервным, ни капризным, просто заброшенным и абсолютно одиноким среди множества взрослых, у которых не было на него ни времени, ни сил. Родителей Ося встречала редко — отец много работал, часто возвращался за полночь, мать то принимала гостей у себя, бесконечно советуясь и ругаясь с кухаркой Анной Тимофеевной, то наряжалась и уезжала на приёмы, премьеры, примерки, большей частью в Ленинграде, но иногда и в Москве.
Жила Ося в крошечной комнатушке, смежной с детской. Анна Тимофеевна сказала, что там в прежние времена хранили дрова для детской. Осе было всё равно. До тех пор пока каждый вторник она могла приходить домой, вычёркивать ещё неделю, кутаться в Яникину рубашку, брать с полки хорошую книгу и убегать в другой мир, в чужие страсти и горести, — она могла жить. Иногда она бывала в Эрмитаже: приходила за час до закрытия, когда не было уже экскурсий, бродила по светлым тихим залам и думала, что это, наверное, и есть её дом, её страна, её Родина.
Летом они с Петей много гуляли, то в Летнем саду, то в Таврическом, то просто по набережной. Осень выдалась довольно дождливая, приходилось часто сидеть дома. В один из таких ненастных дней, когда они играли в челюскинцев на льдине, сделанной из старой простыни, и разглядывали в настоящий бинокль воображаемые самолёты, в детскую вошла мать, только что вернувшаяся из Москвы.
Ося вскочила, ожидая выговора за шум и беспорядок, но Татьяна Дмитриевна молча села на стул.
— Мама, ты нам мешаешь, — тут же закапризничал Петя.
Ося увела его в угол, дала ему атлас, пообещала, что прочитает перед сном очень интересную историю, если он найдёт на карте страну, похожую на сапог.
— Он вас слушается, — не то спросила, не то утвердила Татьяна Дмитриевна.
— Он хороший мальчик, — искренне сказала Ося. — Просто ему вас не хватает.
— И потому он меня гонит, стоит мне зайти в детскую?
— Ну, конечно. Он и сердится на вас за то, что так мало им занимаетесь, и боится к вам привыкать — а вдруг вы опять куда-нибудь уедете?
— Откуда вы всё это знаете, у вас же нет детей?
Ося не нашлась, что ответить, пожала плечами. Мать посидела, помолчала, потом заговорила, глядя поверх Осиной головы, за окно, в серую струящуюся пелену:
— Вот вы меня осуждаете, не мотайте головой, осуждаете, я же вижу. А у меня брат второй год сидит в Лефортово. Я поэтому и езжу туда так часто, поэтому и глазки строю всей этой мрази. Он очень тонкий, нежный мальчик, он не выживет в лагере. А Петя под присмотром, он с вами.
— У меня муж сидит, — неожиданно для самой себя сказала Ося.
— Знаю. Иначе я не была бы так откровенна. Мне Марго всё про вас рассказала. Кстати, вы слышали про Марго?
— Что?
— Повесилась. Оставила записку: «Так проще».
— Когда? — с трудом собирая прыгающие губы, спросила Ося.
— Недели две назад. Перед самым моим отъездом. Иногда я думаю, что она права, так проще.
Она помолчала, встала, сказала, не глядя на Осю:
— На будущий год Петя пойдёт в школу. Так решил муж, и я думаю, что он прав. Если вы согласитесь, я хочу вас оставить, ребёнок к вам очень привязан. Полдня, и без проживания.
Она отошла в угол, к сыну. Мальчик обнял мать за колени, спрятался в складках платья. Ося выскользнула в коридор, постояла немного, прислонясь к стенке. Она не могла, не имела права поступить как проще. Яник жив, и она должна его дождаться. Оставалось всего пятьдесят месяцев.
Зима прошла спокойно, а весной, в марте, Петя заболел коклюшем. Болел долго и тяжело, кашлял ночи напролёт. Ося сутками сидела с ним в детской, даже поесть не выходила. Кормила, читала, играла, уговаривала принять лекарство. Как-то вечером, когда он заснул, Ося поняла, что ничего не ела больше суток, и отправилась в кухню попросить у
