все ли осталось как было.
К выходу из комнаты я пячусь задом, то и дело наклоняясь взъерошить свободной рукой примятый ворс ковролина, ведь тетя Лил всегда замечает, что кто-то топтался по ковру после того, как она пропылесосила.
Переходя в кабинет дяди Луи, я слышу снизу отзвуки голосов Джо и тети Лил. Шторы в кабинете задернуты. Стол из ореха отполирован до блеска. Позади него висит картина в духе импрессионизма: дощатая дорожка у озера Комо. В зеркальной витрине со стеклянными полками стоят в рамочках еще фото тети Лил. На самом верху черно-белый снимок восемь на десять: дядя Луи в лас-вегасском «Плейбой клабе» в 1975 году. Улыбка на грани похабства, в зубах наполовину выкуренная тонкая сигара.
Я сажусь за дядин письменный стол и открываю один из ящиков. Шариковые ручки. В отделении с папками полно накладных, писем и контрактов. Вынимаю все и пристраиваю рядом с ноутбуком. Потом до предела выдвигаю неглубокий ящичек сверху. Внутри открытый с боков кожаный футляр, в котором дядя Луи хранил «плиточки» — образцы каррарского мрамора для клиентов. Когда я была маленькой, он всегда разрешал нам играть с плиточками. Больше всего я любила «калакатта голд», похожий на ванильное мороженое с золотистой прослойкой. Полупрозрачная плиточка так и сверкает, если взглянуть на просвет.
Дядя Луи рассказывал мне, что великие итальянские скульпторы выбирали «калакатта голд» за пористость, обрабатывать его было легко, как глину. Он описывал тосканские каменоломни, и я представляла себе эти выдолбленные в Апуанских Альпах белоснежные комнаты со стенами из мрамора «калакатта», уходящими в самые небеса. Мысль о том, что дядя уже не сможет показать мне те горы, снова погружает меня в печаль. Для отказа от мечты не бывает подходящих моментов, так что я буду хранить надежду на поездку в Италию сколько меня хватит.
Вот и дядина записная книжка. Подрядчики в основном указаны без фамилий. Омар. Дасти. Хирам. Отдельная страничка с заголовком «Каррара». Я нахожу драгоценные залежи контактов с пометками. Некоторые фамилии я слышала раз или два, но не вспомнила бы. Таска, Челлини, Тромбетта, Милани, Апульетта… Книжка тоже отправляется в сумку.
В том же ящичке стоят вертикально толстые конверты с фотографиями, которые отдавались на проявку в ателье. В кармашках лежат негативы. Я беру стопку черно-белых фотокарточек с белым узорным краем.
Молодой, холостой и живший в Италии сам по себе дядя Луи был очень симпатичным. Он особо не распространялся об изнурительной работе в карьере, а вместо этого вспоминал еду, родных, дух товарищества, старый мотоцикл, на котором разъезжал, и, конечно, красивых женщин. Я не видела дядю Луи несчастным, но на этих фотографиях он на вершине блаженства. На одном из снимков рядом с дядей незнакомая мне девушка. У нее копна черных кудряшек и яркая помада, и она не тетя Лил. Фотографии я тоже прячу в сумку. Ни к чему тете видеть мужа с какой-то там красоткой.
Самый большой ящик остался напоследок. Там чековые книжки и учетные журналы в кожаном переплете. Из одной папки на кольцах выпадает несколько бумажек, это конверты. Я сгребаю их с пола и вдруг вижу на одном надпись рукой дяди Луи. Италия.
Осторожно вскрываю запечатанный конверт, зная, что дядя Луи был последним представителем того поколения италоамериканцев, что еще хранили деньги в конвертах. Но внутри ни денег, ни записки, только два авиабилета из Ньюарка в Милан и обратно с открытой датой. Один на имя дяди Луи, один на мое. Я прижимаю билеты к сердцу. Это был не сон, мы правда должны были лететь в Италию.
— Джесс! — кричит Джо снизу. — Нам пора!
Я подхватываю сумку, раздувшуюся от папок, счетов, чеков и выписок, словно младенца, которого должна вынести из зоны боевых действий.
— Джесс? — настойчиво зовет Джо.
— Иду!
«Никому не верь», — учил меня дядя Луи. А сам при этом к каждому новому знакомому относился как к лучшему другу. Не отталкивал белых ворон, изгоев и сомнительных личностей. Секреты есть у всех, но я надеюсь, что дядя Луи скрывал ото всех только сделанную в 2010-м подтяжку век и семнадцать детей со всего мира, над которыми он взял шефство в рамках программы «Спасем детей» еще в 1987 году. Вообще, он не был человеком чувствительным, но не стеснялся рыдать, ежегодно получая от них письма. Не знаю, известно ли ФБР об этой стороне Луи Монте, да мне и все равно. Я держу в руках то, что поможет опровергнуть обвинения и восстановить дядино доброе имя. Когда-нибудь мы встретимся в другой жизни, и я скажу ему, что думаю на самом деле. Я очень злюсь, что он поставил меня в такое положение, но во много раз сильнее грущу, что потеряла его.
8. Большой секрет
Перерыв весь кабинет дяди Луи с разрешения тети Лил, я возвращаюсь на мамину кухню в компании Джо. Мы приготовили тете чай и помогли ей отправиться наверх спать. Она была очень измотана. А теперь и меня покинули силы. Я ставлю тяжеленную сумку у лестницы в подвал.
Мама хлопает в ладоши:
— Вы вернулись! Заварю кофе.
— Не надо, спасибо. Тетя Лил угостила, — отказывается Джо.
— А я попью, — подает голос Конни, устраиваясь на диванчике у стола рядом с папой, сидящим в своем полукресле.
— Будь я алкоголичкой, я бы подумала, что у нас семейный совет, где меня будут убеждать лечиться.
— Просто хотим знать, как все прошло, — вкрадчиво говорит мама.
— Давайте завтра. Страшно хочу спать.
На самом деле я хочу порыскать в дядином ноутбуке.
— Надо поговорить, — останавливает меня отец.
— Зачем, мы так отлично избегали друг друга, не стоит все портить, — шучу я.
Никто не издает ни звука. Мои родные явно нервничают. Джо присаживается рядом с Конни и указывает мне на стул напротив.
— Мам, почему ты плачешь? — спрашивает Конни.
Я оборачиваюсь взглянуть на мать.
— С соленой водой хороший кофе не сваришь, — мягко говорю я.
Мама качает головой. Это нервирует. Что вообще происходит?
— Мы любим тебя, Джесс, — говорит отец.
— За что меня любить, что во мне такого? — спрашиваю я, так и не сев и внимательно смотря на них.
Все молчат, пока мама сосредоточенно зачерпывает мерной ложкой молотый кофе из металлической банки и засыпает его в фильтр.
— Папа, может, ты хочешь ответить?
Отец упирается взглядом в стол.
— Джо? Нет? Конни? Мама? Что ж, сама отвечу. Я самый неудачный ребенок. В свои почти тридцать четыре я не могу предъявить никаких достижений за первую треть драгоценной жизни. Ни семьи, ни имущества. Машина разве что. Но даже
