они проявляют ко мне немалый интерес.
— Очень рад, что ты живешь полной жизнью. Правда, на третий день твоего отсутствия я, как глава семейства, пусть даже благословленный на измены, ощутил некоторое беспокойство: вдруг ты лежишь где-нибудь больная, искалеченная? Вероятность самоубийства по сговору[76] я не рассматривал. Но мы с тобой как-никак связаны. Если распустившиеся ниточки натягиваются, я все-таки чувствую определенную ответственность.
— Какая забота! Если ты так обо мне печешься, постарайся нормально меня обеспечивать. На жалкие десять тысяч в месяц прожить невозможно!
— Кто бы спорил, дорогая. Но к нашим отлучкам вопрос доходов отношения не имеет. Просто я решаю свои дела за пару часов, а тебе понадобилось три дня.
Хораи Кадзуко и ее муж Кэнскэ бесцельно перебрасывались фразами в пустом зале «Калевалы». Кадзуко верила, что знает мужа, как свои пять пальцев. И хотя тот через слово поминал измены, полагала, что на самом деле ему в жизни не хватит духу закрутить роман на стороне. В действительности тот гулял направо и налево, но считал несусветной глупостью надолго связывать себя с одной-единственной женщиной. В его представлении любовь длилась секунды: если момент затягивался, его охватывала скука. Все прочее, помимо этого момента, сводилось к плотским желаниям. Что до супруги, то она представлялась ему подобием инструмента. С той лишь разницей, что любой инструмент выполнял какую-то функцию, а его жена своей первейшей обязанности не выполнила — ребенка не родила. Не могла. Прочими обязанностями она тоже пренебрегала: не прибиралась, не готовила, возвращающегося домой мужа не встречала. Иными словами, как супруга была несостоятельна. Единственное, что Кэнскэ за ней признавал, это вызывавшую всеобщее восхищение внешность. Впрочем, красота Кадзуко тоже осталась в прошлом. Сейчас Кэнскэ ничего в ней не находил, и все же в книгу семейного реестра они были вписаны как муж и жена — таковыми их считали люди. Этого факта он не отрицал, но и только.
— Впрочем, не важно, ты же у нас все равно в общем пользовании, словно скамейка в парке!
Хораи Кадзуко собиралась ответить на оскорбительное сравнение со скамейкой, но в этот момент дверь кафе распахнулась, и послышался радостный голос Намбары Сугико:
— Цветы доставили? А, они здесь, отлично!
— О-Суги, как мне тебя благодарить? Я в восторге!
Хораи Кадзуко поднялась со стула и подошла к Намбаре.
— Слишком хорошо смотрелись перед цветочным магазином, не устоять… Что-то я забегалась.
— Как всегда, в делах и заботах. А сегодня заметно потеплело, верно?
Намбара Сугико обратила внимание на глядевшего в их сторону мужчину.
— Знакомься, О-Суги, мой муж. Ну, дорогой, подойди, ты ведь ждал этой встречи!
Хораи Кадзуко натянуто улыбнулась. Намбара кивнула в знак приветствия, а после спросила:
— Ничего, если я на какое-то время оставлю это в кафе? Просто мне нужно будет бежать дальше.
Только теперь Хораи Кадзуко заметила объемную коробку с вещами. Очевидно, потому, что до сих пор ее внимание было поглощено самой Намбарой.
— Да, конечно, можешь оставить все здесь. Кстати, хотела поделиться, я ведь сегодня ночевала у Рокуро. Его жена — удивительно милая женщина! И они чудесно ладят между собой, прямо загляденье.
Хораи Кадзуко проследила, не изменится ли Намбара в лице, но та отреагировала спокойно. Что было немного досадно. А вот мысль о том, что стоявший за спиной муж тоже услышал сказанное, показалась госпоже Хораи забавной.
— Я, пожалуй, побегу. Попозже загляну снова!
Послав Хораи Кэнскэ на прощание приветный взгляд, Намбара Сугико поспешила покинуть кафе.
Секунды спустя:
— Ну-у, что скажешь?
— Тебе сто очков вперед даст.
Хораи Кадзуко восприняла слова мужа без особой обиды.
— Как думаешь, она еще девушка?
— Мне-то откуда знать?
— Похоже, у нее что-то с Рокуро.
— Хочешь сказать, что ревнуешь? Брось! К слову, по поводу ночевки у Рокуро. С твоей стороны было не слишком умно специально заводить разговор на эту тему.
— Почему же? Считаешь, не стоило говорить?
— Ты надеялась на ответную реакцию, но просчиталась.
— Ах, перестань! Вечно цепляешься к мелочам, надоело.
Больше всего Хораи Кадзуко интересовало не то, какие отношения связали Намбару Сугико и Нисину Рокуро, а то, какие чувства, Намбара к Нисине испытывала.
Может быть, хватит? Если ты ревнуешь ко мне и страдаешь, так почему бы не признаться в этом? Мне, кому так доверяешь. Пугающая страсть. Вот что означают твои анемоны.
Госпожа Хораи начинала испытывать к Намбаре легкую неприязнь. Та часто появлялась в «Калевале», но ни единым словом не поминала Нисину Рокуро. Нисина Рокуро, в свою очередь, тоже ничего Хораи не рассказывал.
— А что там? — Кэнскэ заинтересовался забитой вещами большой коробкой, которая все еще стояла посреди зала.
— Да какая р-разница! — Кадзуко грубо схватила коробку, занесла ее во внутреннее помещение и тут же села за рояль. Ее игра поражала обилием ошибок, в вокальной партии проскальзывали истерические нотки.
Против ожиданий, умудрился нащупать в душе женушки чистейшие струны.
Глава семьи Хораи усмехнулся и покинул «Калевалу».
Намбара Сугико торопливо шагала по залитой послеполуденным солнцем мощеной улице. Путь ее лежал из нотного магазина в танцевальную студию. Она приобрела лишь недавно появившиеся импортные ноты фортепианных сочинений Франка[77] и ей не терпелось поскорее сесть за инструмент. По сторонам она не смотрела. Четкий шаг, взгляд прямо перед собой; а между тем, пока тело автоматически поддерживало заданную позу, голова полнилась разными мыслями.
Мы не виделись с ним уже четыре дня. Мне неспокойно. Анан неспокойно. И одиноко. Значит, вчера он был с Хораи Кадзуко…
Она развернулась и зашагала к радиокомпании. И в этот момент кто-то тронул ее сзади за плечо:
— Анан.
Они сели друг напротив друга в глубине ближайшего кафе. Нисина Рокуро дважды звонил ей на работу. Оба раза ее не оказалось на месте. Он решил, что сегодня непременно должен с ней встретиться. Анан тоже жаждала встречи.
— Я хотела увидеться!
— Я тоже.
— Интересно, почему?
— И я не знаю.
— Но вот я тебя увидела, и на душе стало спокойнее.
— Понимаю.
Обоих покинули тревоги и сомнения. Не задавай вопросов, которые можно не задавать. Не произноси того, о чем можно умолчать. Таково было жизненное кредо Нисины Рокуро. Намбара Сугико считала иначе. Ей хотелось наслаждаться ответами собеседника даже на неуместные вопросы. Ей было любопытно, что будет, если нарушить тишину непрошеным словом. Но она молчала, ибо Анан верила Нисине Рокуро и уже не подвергала сомнению его принципы. Между Намбарой Сугико и Анан нельзя было ставить знак равенства. Анан любила. И ревновала. Именно поэтому, пока она не увидела Нисину, ее не отпускала тревога. А теперь, когда
