взятку. И показывает, в какой аппарат ее вставлять.
Мы спускаемся на платформу линии Юракутё, и Пеп чертыхается от восторга:
– До чего же чисто, и все чинно стоят в очереди там, где откроются двери. Это какой-то сон!
Мы заходим в вагон, и подруга не скрывает изумления:
– Час пик, а никто не толкается, даже не дотрагивается ни до кого, и места уступают старикам и беременным женщинам, где такое видано!
Я понимаю ее удивление, но сама переживаю нечто гораздо более невероятное. По линии Юракутё я ездила каждый день, и каждое название станции повергает меня в невообразимое волнение. Я пытаюсь объяснить Пеп, что, поживи я какое-то время в Париже тридцать с лишним лет назад, я сейчас пришла бы в экстаз от привычных названий станций, вроде “Вавен” или “Распай”.
– И поэтому у тебя глаза на мокром месте? – безжалостно отвечает она.
Я прихожу к выводу, что чувства свои лучше держать при себе; к тому же меня радует, что воспоминания у меня такие точные. Но напрасно я напрягаю память: все эти сентиментальные всплески по поводу станций нисколько не помогают вспомнить, как передвигаться по лабиринту этого города и тем более как водить по нему Пеп.
Алиса живет в Нэриме; в 1989 году метро туда еще не провели. Тогда этот городок даже не был пригородом. Большой Токио поглотил его совсем недавно.
Подруга ждет нас на платформе, мы бросаемся обниматься.
– Ты мне жизнь спасла, – заявляет Пеп.
– Посмотрим, подойдет ли тебе квартира, тогда и будешь говорить, – отвечает осмотрительная Алиса.
Она ведет нас по прелестному японскому городку, символом которого служит дайкон, гигантский белый редис. Его тут продают на каждом углу. Семь минут – и мы стоим перед домом Алисы. Поднимаемся на нужный этаж, заходим в квартиру. Напряжение достигает высшей точки.
– Смотри, твою кровать я поставлю вот сюда, если не будет аллергии. Сколько нужно времени, чтобы понять, будет приступ или нет?
– Пять минут, – отвечает Пеп.
Мы замираем на триста секунд, ждем симптомов. Горло у Пеп не болит? Дыхание не затруднено? Из носа не течет? Я пытаюсь разработать план Б на случай катастрофы. Рыскать по Токио в поисках не вредного для здоровья номера – эта миссия представляется мне невыполнимой. Выхода может быть только два: либо поезд в Киото, либо самолет в Париж.
– Шик-блеск! – изрекает Пеп. – У тебя нет пылевых клещей.
Мы облегченно выдыхаем. Алиса, любезней которой нет на свете, поворачивается ко мне:
– Простите, Амели, вас мне устроить негде.
– Но у меня же нет аллергии, я вернусь в гостиницу. Будем на “ты”?
– Но хоть поужинай с нами! Муж с сыном пошли за провизией.
Начинается пир. Жеральд и 16-летний Абель возвращаются с японским пивом и дайконом. Мы едим и пьем, настроение прекрасное. Избыток дайкона вызывает жутко громкую отрыжку. Изумительный вечер.
– У вас, наверное, все по минутам расписано, – говорит Алиса.
– Наоборот, – отвечаю я. – И по-моему, я ничего не помню.
– Я бы с удовольствием показала вам Токио, – предлагает Алиса.
Какое счастье! Она спасла Пеп, теперь спасает меня.
Около половины одиннадцатого я ухожу и возвращаюсь на станцию “Нэрима”. Час на метро – и я в гостинице на Гиндзе. Из окна номера виден Токио, его расползающиеся во все стороны огни. Какая разница, что у меня с памятью! Я снова здесь, и я вне себя от радости.
В Париже я решила, что в Токио перечитаю “Наоборот” Гюисманса. Мне нужно было заново открыть для себя шедевр, прочитанный в восемнадцать лет и вызвавший у меня невероятный восторг. По какой-то необъяснимой причине Токио казался мне идеальным местом для таких литературных встреч после долгой разлуки.
Вчера было 24 мая. Отцу исполнилось бы 87 лет. Я достаю из чемодана “Наоборот”, ложусь на кровать и торжественно начинаю его перечитывать.
Перечитывать – это нечто куда больше, чем читать, это акт любви. В таком глубоко личном деле, как литературное обладание, рисковать снова влюбиться с первого взгляда – чистое безумие. К счастью, чары действуют уже с первых страниц. И не случайно повторное наслаждение приходит именно в Токио. Суперсовременный вид из окна придает стилю Гюисманса упоительный привкус.
В восемнадцать лет я ничего не знала о Франции, и оттого книга казалась мне еще более загадочной. Теперь я вдруг понимаю, что берлога Дэз Эссента находится в Фонтене-о-Роз, и эта деталь кажется мне скорее комичной. Наверное, его невероятный дворец – в конечном счете просто пригородная халупа. К тому же я забыла сцену с дантистом, и она причиняет мне боль.
Просыпаться в Токио – совсем не то, что в Кансае. Какой контраст! Четыре утра подряд я открывала глаза, окутанная запахом татами и невероятной тишиной. В Токио ты сразу пронизан пульсирующей, ритмичной энергией непрекращающегося городского шума.
В Токио тесно, и в номере негде писать. Поэтому пишу в кровати. Не идеально, но работает. Лежу в позе римского патриция, пишу свою порцию, забившись под толстое одеяло. Контраст между тем, что я пишу, и условиями, в которых пишу, мне скорее нравится – они на меня не влияют. Наверное, за столько лет я уже научилась быть сочинительницей-вездеходом: я писала в самолете, а порой даже в автобусе. Приспособиться к окружающему означает в данном случае его не замечать.
В девять утра Алиса и Пеп ждут меня на ресепшене.
– Ты куда хочешь пойти? – спрашивает Алиса.
– Даю тебе карт-бланш, – отвечаю я: они не должны догадаться, что я понятия не имею, куда идти.
Ответ удачный. Алиса уже продумала маршрут. Значит, эта женщина, прожив два года в Токио, досконально знает город – так, будто постоянно его изучала. И собирается приобщить Пеп к токийской вселенной и заново погрузить Амели в то, что той якобы знакомо: она ведет нас в Харадзюку[52], где по-прежнему клубится эксцентричная молодежь, где ничего не изменилось с той поры, какую я называю “в мое время”.
– Перестань так говорить, – заявляет Пеп, – можно подумать, ты какая-то прабабка.
Мы бродим по кварталу, заглядываем в самые укромные барахолки; арсенал гейши-готушки или кавайного панка для нас теперь не секрет.
Я пытаюсь утешаться тем, что прекрасно помню Харадзюку. Не получается. Не будь Алисы, пришла бы мне в голову мысль, притом вполне очевидная, начать осмотр Токио с Харадзюку? Вовсе не уверена. И даже если предположить, что пришла бы, сумела бы я добраться туда на метро? Нет. Я пытаюсь снова вжиться в Токио, но память моя утыкается в колоссальную неопределенность пространства. Ни к чему не привязанные воспоминания – это что-то странное и тревожное.
– Тут совсем рядом Мэйдзи-дзингу[53], – говорит Алиса. – Амели, хочешь взглянуть на него снова?
– Я там никогда не была.
Алиса смотрит на меня в полнейшем замешательстве. Я тут же усугубляю ситуацию:
– Я как-то про него не
