знает весь остальной свет. Вот я и мечусь где-то посередине. Может, и у Рё так же?
Впервые мне показалось, что мы друг друга понимаем.
– Прости за все, – извинился он. – Такое больше не повторится.
– Какое?
Мне захотелось, чтобы он собственными словами назвал то, о чем умолчал.
– Я не буду, там, звонить тебе на работу, впадать в буйство… Прости, – снова извинился он, опустив голову.
– Ага, – только и ответила я.
Тогда он крепко сжал мою руку в своей и пообещал:
– Я обязательно сделаю тебя счастливой.
Из окна веял жаркий ветер, и комнату наполнял запах виноградного ароматизатора. У меня в горле тоже сдавило: вроде виноград, больше ни с чем не спутаешь, и все-таки явно не он. Может, с любовью так же? Сколько вообще в мире той «настоящей» любви? Уж, наверное, в разы меньше такой вот, похожей на настоящую, но все-таки искусственной. Все подспудно чувствуют, что что-то не то, но не спешат избавляться от подделки. Настоящая-то на дороге не валяется. И тогда люди решают сделать вид, будто нашли ровно то, что искали, и пожертвовать собой ради этой находки. Может, такова и есть суть брака.
В итоге Рё ушел ночевать в собственную комнату на втором этаже, а я еще долго не сомкнув глаз следила за дымком.
Он обещал сделать меня счастливой.
Но ведь я и сама толком не понимаю, что для меня такое счастье. Я так долго прятала сердце от всего неприятного, что собственные контуры для меня расплылись. Что меня ранит? Что радует? От чего я печалюсь? От чего злюсь?
Не понимаю, но пора двигаться вперед.
Я уселась на футон и, глядя на струйку дыма, твердо решила, что отныне не буду ходить в Calico. Я долго гналась за тенью Фуми, но должна очнуться от этого сна.
– Ну как, Канай, наладилось на личном фронте? – вдруг спросила меня Андзай как-то раз после обеденного часа пик, когда мы убивали время за всякой рутиной. Я обернулась и обнаружила у нее на губах многозначительную улыбочку.
– С чего вдруг такой вопрос?
– А что? Ты перестала выходить по выходным, вся в облаках витаешь.
Я только недоуменно склонила голову набок, а Андзай продолжила:
– Везет же! У тебя буквально на лбу написано, что у тебя есть любимый. И Хирамицу с подружками так и шепчутся, что тебя парень приходил встречать после работы. Сказали, он у тебя красавец, и недоумевали, почему ты с ним сквозь зубы разговаривала.
Андзай признавалась, что она терпеть не может компанию Хирамицу: до смерти завидовала дамам, которые жили фактически за счет мужей и могли каждый день сплетничать за чашечкой чая. Она вообще оказалась человеком довольно прямолинейным.
– Скоро я и твоей любви начну завидовать, и тогда нашей дружбе конец!
Что-то мне подсказывало, что в ее словах – только доля шутки.
В четыре смена закончилась, и мы с Андзай, обе отказавшись от приглашения посидеть с компанией Хирамицу в кафе, вместе отправились на станцию. Дома Андзай готовила ужин для дочки, а с восьми до половины двенадцатого отправлялась на вторую смену в бар.
– Жалко бросать дочку по вечерам, но там и платят хорошо, и мне так легче.
– Главное, что легче, – заметила я, и Андзай посмотрела на меня как на неведомого зверя.
– Какая ты чудачка, Канай. Обычно все жалеют бедную девочку и говорят, чтобы я бросала работу в таких заведениях.
– Меня просто тоже в какой-то момент мама растила одна.
– Надо же, – заинтересовалась Андзай.
– Правда, потом сбежала с любовником и бросила.
Ребенка без родительской опеки мотает во все стороны. Поэтому так важно, чтобы мать справлялась с грузом: жизнь без матери – прямой путь к трагедии.
– Ненавидишь мать?
Я ненадолго задумалась, но все же покачала головой:
– Ненависть – слишком сильное слово. Но мне было очень одиноко, и я очень по ней скучала.
Хорошо, что я тогда была еще совсем маленькая. Я чувствовала себя брошенной и одинокой, но не умела выражать чувства через осмысленные размышления. Так что я еще легко отделалась. Если бы умела пустить всю ту тоску, печаль и унижение на строительство крепостных стен вокруг своей души, могла там запереться и больше никогда не вылезти.
Но это не значит, что чувства прошли бесследно. Они свернулись клубочком в глубине моего сердца и тихо спят бессловесными зверями.
– Вы так с тех пор и не виделись?
– Угу. И даже не созванивались.
Если так подумать, может, ее категоричная неприязнь к тяжестям – обратная сторона слабости. Но, увидев репортаж о моем похищении, она бы все-таки позвонила. Раз нет, я заключила, что она, видимо, где-то за границей, и опустила руки. А может, я просто хотела верить в лучшее.
Мы с Андзай разошлись, я зашла в супермаркет за продуктами и оттуда – домой. Чуть отдохнула и приготовила ужин, а дальше оставалось только дожидаться Рё. Моя жизнь вернулась в прежнее русло, то самое, по которому текла до Фуми.
На второй день нашего визита в Яманаси бабушка пришла в себя, и я сходила с ней познакомиться. Она попросила прощения, что наша первая встреча происходит в больнице, захотела в следующий раз угостить чем-нибудь вкусненьким, много рассказала о детстве Рё. В каком-то смысле взяла с меня обещание, что я выйду за ее внука, и я не собиралась нарушать наш негласный договор, если только не случится чего-то совсем из ряда вон.
Разделавшись с делами, я включила ноутбук. Вместо походов в Calico я стала каждый день искать что-нибудь о Фуми. Знала, что за пятнадцать лет о нем не написали ничего нового, но этот ритуал стал для меня своеобразным транквилизатором.
Значит, на лбу написано, что есть любимый? У Андзай, оказывается, зоркий глаз. Я не видела в Фуми мужчину, но если кто и похитил мое сердце… Все мысли были именно о нем. Не особо содержательные – не содержательнее моих поисков. Но только бессмыслица и поддерживала во мне жизнь. Иначе я бы с грохотом обрушилась на подмостки, как марионетка с перерезанными нитями.
И вдруг палец на сенсорной панели замер. На том самом сайте, посвященном преступлениям, который я часто смотрела, напротив «Похищения малышки Сарасы Канай» появилась отметка об обновлении. Я открыла статью.
Вчера ночью на страницу загрузили фасад того дома, в котором располагалась Calico, и фотографию Фуми, наливающего кофе. Лица не разглядеть, потому что неизвестный, судя по всему, снимал из-под полы. Однако я без труда узнала долговязую фигуру.
Я шумно сглотнула. Потянулась за холодным чаем, но неправильно оценила расстояние до стакана и опрокинула его. Золотистая жидкость разлилась по столу и закапала на пол. В голове промелькнуло, что надо вытереть, но я не отрывала глаза от экрана.
Каждый раз, вбивая поисковый запрос, я боялась увидеть что-то новое. Выходит, даже пятнадцать лет спустя еще остались люди, которые
