чем следовало. Я надеялся, что провалиться под ней, пожалуй, ничего не провалится. Но если она поскользнется и поедет вниз по склону, то прекрасно может оказаться на тонком насте, прикрывающем провал. Я забрал у нее ледоруб, потому что понимал: если что, то это я буду держать ее, а не наоборот. Она обиженно шмыгнула носом, но ледоруб отдала…
Вообще, она меня слушалась, и я это оценил. Новички часто пытаются спорить, им кажется, что они, пройдя один-два дня по ледникам, уже все знают и умеют. Им хочется показать, что они тоже крутые, и от этого с ними бывают постоянные проблемы. Известно, что в горах чаще всего гибнут или совсем новички, или очень опытные горники. Новички гибнут даже не от неопытности, а от самоуверенности. И от нее же гибнут мастера, которые не дают себе труда застраховаться и все сделать по уму… Я боялся, что Ирина после вчерашнего будет задирать нос и пытаться командовать наравне со мной. Тем более что она привыкла командовать на катамаране. Но она подчинялась мне беспрекословно. Наверное, все-таки опыт водника сказался: на горной реке команды лоцмана не обсуждаются, их выполняют немедленно, потому что даже секундное промедление может плохо кончиться. Даже если лоцман сошел с ума и отдает совершенно нелепые распоряжения, лучше слаженно выполнить их, чем начать грести в разные стороны. А сейчас я стал для нее лоцманом… Короче, я был ею доволен. А кроме того, на нее было приятно смотреть – как она движется, как неумело, но старательно прыгает через трещины, как заправляет под шапочку выбившиеся кудри… И еще мне нравилось, что она совсем не ныла, хотя я видел, что она устала и она, конечно же, хотела есть, – не все так легко относятся к голоду, как я.
Я ее спросил, не жалеет ли она, что пошла. А она ответила, что все обалденно и она даже не ожидала, что будет так здорово. Я подумал, что она ведь не врет и не храбрится. Ей действительно все это нравилось – и не только потому, что пейзажи красивые. Она такая же сумасшедшая, как и я, – ей самый кайф, когда трудно и страшно. Мы все в детстве любили пугаться, залезая на темный чердак, ну а кто совсем смелый – шел ночью на кладбище. И кататься на качелях любили так, чтоб аж затошнило. И на деревья карабкались на самую верхушку, чтобы ветки под тобой качались и гнулись и чтобы потом лететь оттуда, обдирая руки и оставляя кровавые следы на коре. И прыгали с крыши сарая, потому что сначала очень страшно, а потом аж ноги отшибает… Обычно оно с возрастом проходит, но не у всех.
Ирина
Почему-то мы назвали эту игру «Вьетконг». Нас было восемь человек – любителей восточных единоборств, живших в палатках на большом лесистом острове в низовьях Дона. Мы намечали границы лесного участка и оставляли там одного из нас – того, кому предстояло играть против всех. У него было десять минут, чтоб спрятать в дупле, в траве или где угодно камень размером с яйцо, а потом спрятаться самому. Через десять минут «группа захвата» входила в лес. У группы был один час на то, чтобы получить амулет обратно – любыми способами.
Найти камень в лесу абсолютно нереально, поэтому искали человека. Он мог убегать и сопротивляться, но в конце концов оказывался во власти своих противников. Мы договорились, что допустимы любые пытки, не оставляющие последствий. Мы все прошли хорошую школу на татами и были прекрасно знакомы с болевыми захватами и приемами. Обычно владелец амулета тянул время, давая ложные показания, но тем жестче с ним обращались, когда ложь выходила наружу. До конца часа не смог продержаться никто…
Я шла на игру, уверенная, что выдержу все и посрамлю парней, которые передо мной сдавались один за другим. Главное было попасть в руки противника как можно позже. Но не так-то легко спрятаться в нашем прозрачном южнорусском лесу. И не так-то легко потом убежать от разъяренных погоней людей, которых ты только что заставила продираться сквозь заросли терновника и которым ты, вырываясь, успела наставить синяков.
Это потрясающее чувство – бежать по лесу, спасаясь от реальной опасности, от реальных пыток. В предыдущих, чужих, сетах я играла жестко и теперь знала, что пощады не будет. Кровь стучала в висках, тело становилось легким и упругим, сознание отключалось – тело само знало, куда ему бежать, как изворачиваться, куда и чем бить… Время замедлялось, движения становились плавными, а удары точными. А боли не было совсем, как будто это не я продиралась сквозь колючие кусты, цеплялась за корни, падала на землю, сбивая колени и локти…
Но очень скоро я уже была распята на траве, как и все те, кто вел эту игру до меня. Никакое айкидо не помогло… И тогда обрушивались страх и боль.
Это было совсем не так, как на тренировке, где никто не ставит своей целью истязать тебя и где ты всегда вправе хлопнуть ладонью по татами или по бедру – «стоп-знак». В нашей игре не было стоп-знаков, здесь была возможна только полная и безоговорочная капитуляция. Выдерживать болевые приемы на татами нетрудно – пусть у тебя темнеет в глазах, но ты можешь сопротивляться, у тебя обычно свободна хотя бы одна рука, и кипение крови в бою заставляет забыть о боли. А выдерживать пытку, когда ты полностью лишен возможности двигаться, когда твои руки и ноги зафиксированы чужими жестокими руками, – я не представляла, что это так страшно. Эйфория боя уходит быстро, сменяясь ощущением полной беспомощности…
Это было интересно попробовать – хотя бы для того, чтобы лучше узнать себя и не переоценивать собственное мужество и собственную гордость. Их хватило на несколько минут. Впрочем, в реальной жизни их, возможно, хватило бы несколько на дольше – кто знает…
Лишь один из игроков не отдал амулета. Он влез на такое высокое дерево, с которого мы попросту не смогли его снять. Через час он спустился, чтобы принять заслуженные поздравления, а потом ужасно расстроился, вдруг осознав, что проверить себя на прочность уже не сможет. Мы обещали ему, что завтра повторим игру, но на следующий день пошел дождь и мы сидели в палатках и предавались мирному ничегонеделанию… А потом наступили новые дни и новые игры, потому что у жизни есть много игр для нас, на любой вкус.
Женька Арбалет
И вот мы шли по леднику Гвандры, шли, и прыгали, и снова шли, и даже я слегка устал. Но отдыхать было негде, потому что всюду лежал мокрый снег. Один раз мы немного отдохнули стоя. А тем временем солнце зашло за тучу, и стал накрапывать дождик. Мы достали из рюкзака куртку для Ирины и ветровку со свитером для меня. Я всегда беру в горы большой кусок полиэтилена, вырезанный так, что им можно накрыть человека с рюкзаком, наподобие плаща. Но мой полиэтилен достался духу ледника Мырды – впрочем, не думаю, что дух ему сильно обрадовался. А у Ирины ничего подобного не было. Дождь припустил сильнее, и я снял с себя ветровку и укрыл ею рюкзак – там лежали палатка, спальник и каремат, и их сухость была важнее, чем моя… Бытует мнение, что карематы от воды беречь не надо, но это вопрос веры. Видел я людей, которые дрожали от холода на промокшем каремате, но все равно верили, что карематы не промокают. Ну, я с сектантами не спорю, а каремат от дождя берегу.
Мы так устали, замерзли и промокли, что даже не особо обрадовались, когда ледник закончился и мы вышли на пологий каменистый склон. Впереди показалось озеро, на котором я в крайнем случае собирался переночевать. Но теперь был смысл идти дальше. Дождь усиливался, и повсюду текла вода. Я спросил у Ирины, не промокли ли у нее ноги, и выяснил, что они промокли еще на леднике. Этого следовало ожидать – она была в кроссовках. И ведь молчала! Моим горным ботинкам дождь был
