не страшен, но отдать их Ирине я не мог – сорок четвертый ей явно не годился, как и мне ее тридцать седьмой или какой там еще…
Я предложил сделать растворимый кофе с сахаром, потому что видел, что Ирина уже просто падает от усталости. У нас оставалось немного газа в баллоне, а воды вокруг было полно, хотя и не самой чистой из-за дождя: какие-то ручейки и едва намеченная речка. Но Ирина отказалась, и я не стал затеваться. Мы шли, спотыкаясь о камни, переходили вброд мелкие потоки, и дождь затекал нам за шиворот. Свитер на мне промок, и я ужасно замерз. Мир был серым, мокрым и холодным – от низкого неба до горных подножий. И вдруг Ирина закричала:
– Посмотри на землю!
Я посмотрел и ничего особого не увидел. А она рассмеялась и сказала:
– Трава!
И правда, сквозь камни повсюду пробивалась жиденькая травка. Вообще-то, мы траву видели только вчера утром – на Верхних Мырдынских ночевках ее было вполне достаточно. Но за эти два дня сплошных снегов, льдов и морен мы уже забыли, как она выглядит. Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как мы сидели на траве под солнцем. Сейчас солнца не было, и сидеть в этих дождевых потоках я бы не стал. Но трава была символом того, что впереди нас ждут альпийские луга, а потом – заросли черники, и лес с грибами, и жаркий костер…
Мы прибавили ходу. А трава все густела, становилась все выше. Из нее торчали какие-то древовидные веточки, что-то вилось, и кустилось, и зеленело, и цвело… И вот уже мокрые альпийские луга, все в цветах и каплях, окружали нас со всех сторон. Дождь закончился, но облака клубились над нами, под нами и вокруг нас, они ложились на мокрую траву и запутывались в невысоких кустах рододендрона… Мы окунались в них, и все становилось волшебно-туманным и зыбким, а нос и легкие наполнялись влагой. А потом, снаружи, цвета играли с новой силой, и капли на траве вдруг засияли от выглянувшего неизвестно откуда солнца.
– Ой, а я думала, давно вечер, – сказала Ирина.
Она достала мобильник – была половина четвертого. А впереди уже виднелись первые деревья. Под ногами мелькнул знакомый кустик – я присмотрелся, и это была черника. Весь склон впереди зарос ею. Я сбросил рюкзак, а Ирине и сбрасывать было нечего. Мы стали рвать ягоды и отправлять их в рот – темно-синие, плотные, сытные. Потом я достал кулек из-под сухарей, и мы набрали черники на ужин.
– Пересыплем ее сахаром, – сказала Ирина, – заварим чай, и с голоду во всяком случае не умрем.
Склон постепенно просыхал. А может, здесь не было такого сильного дождя. Все ручьи и потоки давно объединились в небольшую, но бурную речку. Редкие деревья торчали среди валунов. Ирина увидела первый кустик малины и жадно на него накинулась. Ягоды были огромные, и чем дальше вниз, тем их было больше. На ворсистых листьях дрожали капли дождя, но земля была только чуть влажной. Пока Ирина паслась в малиннике, я сходил назад за брошенным рюкзаком.
– Ты куда-нибудь спешишь? – спросил я.
– Как говорил Пятачок, до пятницы я совершенно свободна, – хмыкнула она. – Ты хочешь здесь остаться?
– Почему бы и нет.
– Давай. Здесь здорово. И река близко. Как она называется?
– Ак-Тюбе. Или Индрюкой? Кажется, Ак-Тюбе с чем-то сливается и становится Индрюкоем. Не помню. Моя карта плавает сейчас под ледником Мырды, а я здесь первый раз.
– Но мы не заблудимся?
– Не думаю.
– А жалко! – Она скорчила гримаску. – Было бы здорово заблудиться в горах. Если не очень надолго.
– Это я могу тебе устроить. А сейчас выбирай – будешь ставить палатку или пойдешь за грибами?
– Лучше палатку. Я в грибах не разбираюсь.
Я оставил ее, взял пустой кулек и пошел туда, где тропа ныряла под деревья. Это был уже настоящий лес, в том числе сосновый. Он уходил вниз вместе с тропой, он пахнул хвоей, влагой и теплом. Сколько здесь было малины – это просто описать невозможно. Я продирался сквозь мокрые кусты и ел, ел, пока не объелся, потом наполнил кулек, а потом вспомнил, что пришел сюда за грибами. Я подобрал палку и стал ворошить листья под деревьями. Скоро мне попалась первая сыроежка, а потом несколько белых. Сыроежку я выбросил, потому что я не очень доверяю пластинчатым грибам – мало ли какая поганка может прикинуться сыроежкой. А в белых я был уверен. Они оказались слегка трухлявыми, но лучше чем ничего, и я сложил их в подол майки. А потом мне совсем повезло, потому что возле реки я увидел лопухи. Я не думал, что они встречаются так высоко, – наверное, дух Гвандры, или Кузьмич, или еще кто-нибудь столь же влиятельный вырастил их специально для нас. Я пытался выкопать корни, но только измазался в земле, а до клубней не добрался. Может, они еще маленькие были, их по-хорошему надо выкапывать осенью, причем на второй год жизни куста. Но я нарезал стеблей. Их нижняя часть, твердая и хрустящая, вполне съедобна и довольно вкусна, вроде капустной кочерыжки.
Когда я вернулся со своей добычей, возле палатки горел костер, на нем закипал котелок с ягодным компотом. В термосе был заварен чай. Полная миска пересыпанной сахаром черники стояла на плоском камне… Я на ходу выпил чашку чая, чтобы окончательно согреться. Чай пахнул чабрецом и еще чем-то душистым.
– Где ты взяла чабрец?
– Под ногами. И листья малины добавила.
– Здорово!
Я вспомнил свою утраченную вместе с рюкзаком мяту. Но и без нее чай был великолепным. Я отдал Ирине грибы и сделал несколько ходок за хворостом, чтобы обеспечить огонь на весь вечер и на утро. Хворост был сырым, но не мокрым. Тем временем Ирина поджарила грибы на палочках и выложила их на камень. Здесь же я с удивлением обнаружил пачку овсяных хлебцев.
– Это сюрприз, – сказала Ирина и смутилась вся аж до кончика носа. – Ничего, что я их утаила? Утром мы бы их съели и не заметили. Я подумала, что вечером мы им больше порадуемся.
– Ты чудо! У тебя еще много таких сюрпризов?
– Нет, это единственный. Еще есть пачка сигарет, но ты о ней знаешь.
– Я о ней забыл, так что это тоже сюрприз.
Я отдал Ирине свои ботинки, и она надела их, а кроссовки повесила над костром. Я вытянул ноги к огню и положил их на корягу.
– Теперь я не могу ходить, чтобы не промочить носки, и тебе придется меня обслуживать.
– Слушаю и повинуюсь, – улыбнулась она. – Но я буду спотыкаться в этих ботинках и не смогу исполнять твои повеления слишком быстро.
Наш ужин был роскошным и изысканным. Запах жареных грибов стоял над лагерем. Мы закусывали грибы хрустящими хлебцами, мы макали в соль стебли лопуха, мы запивали все это дивным компотом. Альпийский луг – цветистый и ароматный – был нашим полом, горы были нашими стенами, а небо – почти очистившееся от туч, зеленевшее первыми звездами, – нашим потолком. Костер потрескивал и согревал нам лица. Пахло хвоей и дымом, ветром и недавним дождем… Из подгорающих кроссовок шел духовитый пар… Свитер на мне давно высох, и мне было тепло. Ирина тоже согрелась; она сняла шапочку и расчесалась – ее кудри отливали темным золотом в свете костра. Ссадины на лице почти не были видны. На носу чернела сажа. Ей сейчас можно было дать лет двадцать пять, не больше. Она упоенно грызла стебель лопуха.
– Как тебе лопухи? Ты их раньше ела?
– Первый раз ем. Мне нравится! А одуванчиков здесь нет? Они тоже съедобные. Еще можно есть корни сурепки.
– Одуванчики должны быть, завтра поищем. А вот сурепку в горах не помню – может, внимания не обращал… Но после дождя будет столько грибов, что мы и без сурепки проживем.
Потом мы пили горячий чай, ели малину и пересыпанную сахаром чернику и неспешно курили. Луна вышла из-за горы, и мир стал еще прекраснее, чем был
