камни становились мокрыми, скользкими. Милан присылал грузовики точно в указанное время, прекратил вспашку лугов, но избегал встреч с Донкой. И она старалась не видеться с ним, разговаривали они лишь по телефону, коротко, по-солдатски, только на служебные темы. Она все собиралась поговорить с дядюшкой Колю и терпеливо ждала секретаря окружного комитета — вздрагивала каждый раз, как проезжала легковая машина. Но секретарь не давал о себе знать. Донка утешала себя, что в его ведении много сел, что в комитете всегда полным-полно народу, и каждого нужно выслушать. «Завтра сама поеду», — говорила себе Донка каждый вечер, сидя в летней кухне. Иванчо слонялся по двору, молчал, словно язык проглотил. Подбрасывал корм овцам, рубил дрова, хлопотал по хозяйству. Он поранил руку топором и теперь ходил с повязкой. Донка следила за ним глазами, коротко отдавала распоряжения, морщилась, глядя на его заспанное лицо. После того разговора он больше ни словом не обмолвился насчет ее работы, а ей было легче оттого, что ее не тревожат, дают возможность остаться наедине со своими мыслями, и в то же время досадно: ну что это такое, муж не расспросит ее, не посоветует, как полагалось бы самому близкому человеку… По вечерам она обходила дома, тяжело, властно стучала в двери и отдавала распоряжения: «завтра перетаскиваем камни…» На другой день — другое задание. Она ходила от дома к дому — рослая, плотная, в широкой желтой юбке, из-под которой были видны красивые крепкие ноги с тонкими и сильными, как у молодой кобылицы, щиколотками. И сейчас ее близко посаженные глаза замечали все, но сердце сжималось от боли — не сердце, а высохшее зерно. Люди, как они злы и неблагодарны, никто не спешил с ней здороваться, не приглашал в дом, все молча долго глядели ей вслед. Она чувствовала на себе эти взгляды, они ранили душу, а по ночам выплывали из темноты — угрюмые, недружелюбные. Она слышала голоса, эхом разносящиеся по селу: «Иди своей дорогой! Надоело твое самоуправство, не нужна ты нам больше-е…» Она лежала на спине, устремив сухие глаза в потолок, и прислушивалась к этим голосам — короткая ночь кончалась протяжными криками петухов, грохотом телег, хлопаньем дверей. Раньше эти звуки радовали ее сердце, она вставала рано и торопилась на работу, жадная до людского внимания, уверенная в том, что все сделанное ею, будет понято и одобрено. Бывало, отругает она какую-нибудь бабу, а та не станет возражать, а почтительно промолчит, пошлет людей на работу — никто не воспротивится, потому что все знают — с председателем шутки плохи. Впрягли ее в эту работу для того, чтобы вытащить село из грязи, а сделать это было нелегко. Ох, как нелегко! Тем более, что первый помощник, председатель кооператива, оказался человеком упрямым… Подобные мысли терзали Донку по ночам, и она не находила себе места, ворочалась, тихо вздыхала, надеясь, что ее услышит Иванчо. Тот слышал, но, притаившись в темноте, не откликался.
Через несколько дней к Донке прибежал один паренек и сказал, что дядюшка Колю, парторг, будет ждать ее вечером в клубе. Он просит ее прийти попозже, чтобы переговорить с глазу на глаз. День для Донки тянулся мучительно долго, несколько раз она протягивала руку к телефону, чтобы поскорее узнать, зачем вызывает ее дядюшка Колю. Она бы по голосу определила, к добру это или нет… Донка едва владела собой, все ее раздражало: и люди, и уборщица, и солнце, заливающее комнату горячим, сухим светом. Она выдала талончики нескольким твердолобым старухам, а те, в отличии от предыдущих дней, даже ругались, и отнюдь не держали себя с ней так, словно перед ними была благодетельница.
Раньше они низко кланялись, а сейчас уходили, недовольно бормоча что-то себе под нос. Донка чувствовала, что они недовольны ею, и потому сидела потемневшая, поблекшая, словно ограбленная икона, с которой сорвали серебряный оклад и бросили на поругание…
Поздно вечером Донка переступила порог клуба — несколько женщин сидели на стульях и разговаривали. При виде Донки они тотчас замолкли, глядя на нее как-то по особенному, и собрались уходить. Они прошли мимо, тихо поздоровались и вышли.
— А, это ты, председатель? — пробормотал парторг.
Он принялся дрожащими руками рыться в каких-то бумагах, снял очки в тонкой оправе, повертел в руках и снова водрузил их на свой широкий нос. Потом принялся барабанить по столу двумя пальцами, глядя куда-то поверх Донкиной головы. У нее упало сердце — не к добру позвал! Но она спокойно села, прибрала свою желтую юбку и холодно, глядя на него в упор, потребовала:
— Говори, дядюшка Колю!
Парторг для приличия снова покопался в бумагах и прошептал:
— Тут оно было, проклятое… — Дядюшка Колю вытащил из папки несколько листов, густо исписанных на пишущей машинке, взглянул на них так, словно видел их впервые, и протянул Донке: — На, прочти… Вчера вечером получил… Вручили мне, одним словом.
Донка взяла листы и углубилась в чтение — читала, а мысли ее разбегались, и она не могла сообразить, о чем точно идет речь. Прочитав полстраницы, она поняла, что это жалоба, в ней описывалась вся ее деятельность, причем так подробно, словно кто-то ходил за ней по пятам и заносил в блокнот каждое ее слово. Писали, что она прибрала к рукам не только исполком, но и все село, сама назначает служащих в сельсовет, грубо обращается с людьми и даже, случается, поднимает на них руку. Требовали проверки фактов с тем, чтобы убедиться, что все вышесказанное — истина. Под заявлением шли подписи. Первым подписался председатель кооперативного хозяйства. Донка жадно воззрилась на подписи, прочла: «Божана Христова» и воскликнула, задыхаясь от возмущения:
— И эта потаскуха туда же… Лучше бы о себе думала, стоит мне только слово сказать, как…
Дядюшка Колю недовольно прервал ее:
— Видишь, ты опять за свое… А потом удивляешься, что люди недовольны…
Весь ее гнев обрушился на парторга, который принял эту грязную бумагу и тем самым показал селу, что он сам того же мнения и согласен со всеми выводами. Она пронзила его пристальным взглядом сойки, и этот взгляд приковал его к стулу: парторг сидел, раскрыв рот, потеряв собственную волю и дар речи. Она угрожающе, тоном следователя, спросила:
— Зачем ты принял эту бумажку, дядюшка Колю? Или и ты против меня, и ты готов покрывать моих врагов?
Дядюшка Колю взглянул на нее беспомощно, испуганно — первое время, став парторгом, он сопротивлялся, но под конец сдался, сломленный грубой волей этой женщины…
— Разве ж я мог не принять, Дона… — протянул он, не сводя с нее глаз. — Ведь они послали такую же бумагу
