костяным ножичком. Тогда послышалось энергичное покашливание — председатель кооператива пристально оглядел своими черными глазами сидящих в комнате и неожиданно произнес:
— Я скажу.
Донка сделала над собой усилие и благосклонно кивнула:
— Говори, Милан, послушаем…
Она холодно взглянула на него, но он не отвел взгляда.
— Предлагаю начать с вопроса, не предусмотренного повесткой дня, предлагаю обсудить поведение председателя сельсовета Донки Дончевой.
Донка растерянно оглядела присутствующих, все сидели, опустив глаза, наступило молчание. Она не понимала, что хочет сказать этот бывший офицер, человек с сухой и, по ее мнению, скучной душой. Он не был способен шутить, и что это ему взбрело в голову… С улыбкой, но недружелюбно она заметила:
— У нас нет времени для разных шуток. А что касается моего поведения, то ты мне не указчик, и не тебе меня судить — Она махнула рукой, словно стараясь отогнать муху, и заявила: — Тогда я первая возьму слово. Я не разрешаю пахать верхние луга. Они с давних пор дают корм нашим стадам. Пусть уж Милан меня извинит, но он не знает наших пастбищ. Ведь он не из нашего села…
Она сделала многозначительную паузу, вспомнив многочисленные случаи, когда этот человек пытался подорвать ее авторитет, вставлял палки в колеса, мечтал, чтоб ее сняли с работы… Председатель выпрямилась, крепко сжала руку в кулак и сухо сказала:
— Даю тебе слово, дядюшка Колю. Что ты думаешь о лугах?
Парторг поднял глаза, желтоватые, добрые, как у старой собаки, сгорбился и пробормотал:
— Тут Милан заговорил о… о председателе сельсовета. Давайте проголосуем, и коли решите…
Донка гневно уставилась на него, не веря собственным ушам, но прежде, чем она успела открыть рот, она услышала голос Милана:
— Давайте проголосуем.
Голосовали при ней. Почти все были против. Только Милан и одна из доярок, красивая женщина с белоснежной кожей и большими загадочными глазами, подняли руки, настаивая на этом глупом, нелепом и смешном пункте «поведение председателя сельсовета».
Донка держалась все так же прямо, гордо выпятив высокую грудь. Она оцепенела и тяжело дышала от напряжения и изумления. Она поискала глазами доярку — та сидела, опершись о стену и скрестив руки, ее глаза смотрели жестко и непримиримо… «И чего ей от меня нужно, какая муха ее укусила? Чтоб ей пусто было», — простонала про себя Донка. Милан так заерзал на стуле, что тот заскрипел, и сказал тихо и угрожающе:
— Мы еще вернемся к этому вопросу.
Председатель не вытерпела и вспылила:
— К какому еще вопросу? Ты где находишься?.. Или думаешь, что, если я молчу, так и не вижу, что ты у меня за спиной вытворяешь? У меня и на спине есть глаза, молодой человек! Еще не родился тот, кто меня судить может! Заруби это себе на носу!
Она хотела было еще что-то добавить, но задохнулась и, тяжело дыша, ударила кулаком по столу. Милан зажег сигарету и сказал вполголоса, но так, что все его слышали:
— Я уверен, что найдется на тебя управа, председатель.
Она хотела сразить его острым, как нож, словом, втоптать его в грязь на глазах у всех, но дядюшка Колю начал длинную елейную речь, и постепенно заседание, по крайней мере внешне, вошло в обычную колею. Заговорили о лугах, и Милану пришлось уступить. В самом деле, зачем было пахать пастбища, на которых еще в туретчину паслись лошади беев. Потом поспорили, назначая день, когда все село займется перевозкой камней для шоссе. Прикинули, сколько понадобится грузовиков. Милан все записал в свой блокнот. Председатель снова взяла бразды правления в свои руки, снова обращала свое потемневшее лицо то на одного, то на другого, приглашая выступить… Казалось, все было по старому — и ликер пили, и конфеты грызли. Но рука Донки дрожала, и она расплескивала ликер. Лица присутствующих были хмурыми, напряженными. Говорили вполголоса, словно в комнате находился тяжелобольной. Никто не шутил, все чувствовали себя скованными, разговор не клеился. Рано поднялись, и каждый, не оглядываясь, направился к своему дому…
Донка вышла с одной из женщин — служащей сельсовета. Она шла, опершись на руку спутницы, и почти не слышала, о чем та болтает. На душе у нее было муторно, в груди пауком шевелилось какое-то неопределенное отвратительное чувство. Спутница бормотала что-то в утешение, соболезнующе жала руку. Донка выдернула ладонь и хрипло спросила:
— И чего им от меня надо?.. Готовы заклевать, как вороны!..
Ободренная доверием женщина подалась к ней и принялась шептать:
— Говорят, будто вы всех держите в кулаке, товарищ председатель. Не даете людям иметь собственное мнение… Оттого и…
Донка резко отпрянула, и женщина прикусила язык от страха. Ее маленькое напудренное лицо побледнело. Она дрожала за свое место и потому ходила перед Донкой на задних лапках.
— Все от зависти говорят, товарищ председатель… — еле слышно произнесла она.
— Кто говорит? — сурово поинтересовалась Донка.
Женщина запнулась.
— Да разные люди… Разве заткнешь рот?..
Нет, не заткнешь — это Донка прекрасно понимала. Она отвернулась от своей спутницы и, не говоря ни слова, свернула в свою улицу. Женщина поколебалась несколько секунд и пошла дальше одна.
Донка шагала вдоль заборов и впервые за время своего председательства никого не отчитывала, не давала советов и наставлений. Она любила остановиться и перекинуться парой слов с бабами, насладиться милой сердцу картиной, когда хозяйки, завидев ее, начинали суетиться и, вытерев руки передником, спешили навстречу, чтобы поздороваться… Сейчас она шла, понурившись, и думала, что доярка, да и другие женщины растреплют всему селу, молва разгорится костром, и люди, не разобравшись во всем толком, начнут злословить за ее спиной, «обсуждать поведение председателя»…
Иванчо поливал грядки, на нем был все тот же неизменный старый пиджак. Дом у Донки был новый, красивый, солидный, почти все их село состояло из таких домов.
Иванчо опустил лейку и уставился на жену.
— Что-то рановато закончили в этот раз…
— Рановато.
Донка разулась, одела старую юбку и с замкнутым, посеревшим лицом принялась окапывать в огороде кукурузу. Физическая работа успокаивала, восстанавливала равновесие, отвлекала. После такой работы она быстро засыпала и спала глубоким, сладким сном. Донка размахивала мотыгой, по ее спине текли струйки пота. Мягкие сумерки сгустились, стало нестерпимо душно. Такие серые горячие дни кончались обыкновенно дождем.
К ней подошел Иванчо.
— Эта кукуруза, я смотрю, совсем зачахла.
Донка выпрямилась, туже повязала платок и глухо сказала:
— И я чахну, только никому до этого нет дела…
Иванчо наклонился, выдернул несколько травинок.
— Зачем ты так говоришь, мне есть дело, да еще какое…
Донка резко вскинула голову, и он понял, что ей не до его расспросов. Он замолчал,
