дети, чинно здоровались, а она думала об их матерях — своих сверстницах. Ее останавливали старушки, засыпали вопросами, выпрашивали талончики на шерсть, жаловались на свой тяжкий жребий и смотрели на нее умильно, как на благодетельницу. И Донка шагала легко и плавно, словно плыла по волнам людского восхищения, ей было приятно, что ее останавливают, расспрашивают, делятся с ней своими невзгодами… Ее близко посаженные глаза, как у сойки, видели все, прогромыхает по улице телега, и она безошибочно определит: лентяй на ней едет или работяга — по осанке, по тому, как запряжены лошади… Покажутся на дороге цыгане из верхней слободы — она с первого взгляда определит: на работу они собрались или хотят улизнуть в город… Заглядывала она и во дворы, отчитывала ребят, забывавших закрыть вовремя кран у колонок. А сколько сил стоила ей прокладка деревенского водопровода! Донка шла по улицам, при ее появлении люди замолкали, старики приподнимались, чтобы приветствовать ее, телеги сворачивали с дороги…
Она вошла во двор усталая, потная, но торжествующая. Ее муж, Иванчо, колол у сарая дрова, при виде ее он засуетился, заохал, принес стул и домашние шлепанцы… Не переставая хлопотать, он дал ей напиться, предложил тарелку супа, который сам же и приготовил. Донка равнодушно принимала его заботы и критически его разглядывала. Иванчо был тщедушным, хилым на вид мужиком, ходил в поношенном пиджачке и постолах. Она вспомнила о крахмальной рубашке молодого председателя из К. . . и недовольно заметила:
— Да выбрось ты наконец этот пиджак. Сколько раз говорить…
Иванчо разломил кусок хлеба и ответил, моргая глазами:
— Выброшу, Донка, сейчас же его и выброшу… Хозяйством занимаюсь в нем…
Иванчо снял пиджак и остался в старенькой рубашке из небеленого полотна. Донка задумчиво, как бы про себя, сказала:
— Завтра же пойдем в магазин. Тебе нужно одежу купить.
Иванчо ничего не ответил — излишне было обсуждать то, что уже решила жена. Детей у них не было, и она то обращалась с ним как с мальчуганом, ласково, нежно, чуть насмешливо, то вовсе о нем забывала. Вот и сейчас она вытянула затекшие ноги, облокотилась о жесткую подушку и прикрыла глаза. Она слышала, как муж убирает со стола, ступая на цыпочки, чтобы ее не потревожить. Донке захотелось рассказать ему о том, как много ей пришлось натерпеться за сегодняшний день, но она ничего не сказала и сделала вид, что дремлет. Она постаралась забыться, прогнать неясную тревогу, убедить себя в том, что секретарь сам на днях заглянет к ней в сельсовет. Постепенно домашняя обстановка ее успокоила, остудила и как бы извлекла ту занозу, что больно колола по ее самолюбию и заставляла хмурить брови от боли и досады. Донка задремала, но и во сне она то и дело беспомощно вскрикивала — ей мерещился огромный зал, сияющий бесчисленными огнями и бездной разверзающийся у нее под ногами. Рядом с ней сидел секретарь, она пыталась с ним заговорить, но он все отворачивал от нее свое окаменевшее лицо… Тогда кто-то толкнул ее в спину, и она полетела в пустой, зловеще сверкающий зал, из которого ей навстречу поднимались языки пламени. Она проснулась. Солнце светило в лицо, пятки гудели от долгого хождения по городу, на душе было муторно и противно. Донка встала, размяла ноги, освежила водой лицо. Она все еще ощущала боль от предательского удара в спину и, бормоча угрозы, стала надевать новое платье — на шесть часов было назначено заседание исполкома.
Прежде чем уйти, Донка разыскала мужа — он косил траву на заднем дворе.
— Иванчо, я пошла на работу, — сказала она. — Вернусь поздно, ворота не закрывай… — и, сделав несколько шагов, снова обернулась: — Не ходи встречать… Я и сама дорогу знаю.
Иванчо молча, опершись на косу, глядел ей вслед. Прикрикнув на собаку, которая скулила и рвалась с цепи, Донка вышла на выметенную ветром улочку. Она рассеянно подумала, что за последнее время Иванчо сильно изменился. Когда-то он отличался крутым нравом, не пускал ее на работу, угрожал ей, даже поднимал руку на жену. Тогда она была молода, красива, бездетна, всякие сплетни ходили о ней по селу, и это злило Иванчо. Теперь он пускает ее всюду, а сам хлопочет по дому, как старая бабка. На лету ловит каждое слово… Она выдвинулась, ее даже за границу посылали с делегацией. Только не известно почему, сегодня эта победа над мужем ее совсем не радовала.
Исполком заседал в самой большой комнате сельсовета. Окно выходило на деревенскую площадь, вымощенную молочно-белыми плитами. За площадью зеленел небольшой сквер — уборщица из совета только и делала, что таскала ведра с водой для поливки. Донка очень дорожила этим сквером, она разбила в нем «аллею передовиков», где между прочими висел и ее собственный портрет. Сначала она отказалась, не хотела его вывешивать, но ее уговорили, заставили, пригрозив, что не станут заходить в сквер, если там не будет ее портрета… Донка взглянула в окно: белизна площади до боли слепила глаза. Зато сквер цвел так буйно, так по весеннему пестро, что ее сердце внезапно наполнилось нежностью и удовлетворением. О чем она беспокоится, из-за чего расстраивается? Она — председатель, в селе ее любят, уважают. Ее имя мелькает на страницах газет, правда, в последнее время уже не так часто, но это не самое главное…
Донка приободрилась, на сердце полегчало, она стояла посреди комнаты в новом, купленном в городе платье, и принимала людей приветливо, шутливо, но с достоинством. Она налила в графин ликеру, насыпала в блюдце мятных конфет на закуску. Так уж было заведено: после заседания устраивалось небольшое угощение, после чего люди становились словоохотнее и по домам расходились поздно, шли вместе, как одна семья, в которой она была матерью.
Начали подходить один за другим члены бюро — председатель кооператива, секретарь парторганизации, несколько женщин, отличившихся в работе… Мужчины молча рассаживались, женщины тихонько переговаривались, прикрывая рты ладонями. Председатель то садилась, то вставала: проверяла, есть ли свежая вода в графине, отдавала распоряжения уборщице, как и подобает человеку, держащему в руках судьбу многих людей. Проверив все ли сделано для того, чтобы заседание прошло спокойно, она села на свое председательское место, постучала карандашом по стакану — можно было начинать. И заседание началось.
Председатель кивком головы указывала, кто будет выступать, люди привыкли по выражению ее лица определять уместно ли, правильно ли то, что они говорят. Обычно первым брал слово парторг, тихий покладистый, уже пожилой мужчина с искалеченной рукой. Донка по привычке повернулась к нему, но он весь как-то сжался, виновато опустил глаза и принялся чистить ногти
