по-настоящему поняла, что такое относительность времени: ведь девять дней – это всего-то девять раз проснуться от крика «Подъем!», быстро побежать в холодную душевую, быстро нацепить платье, построиться и строем в столовую, в строю все девочки парами, а она одна, ей же пары не хватило! Муре казалось, что девять дней – это целая вечность, год.
На десятый день приехал Дед навестить Муру. Хотел на следующий день приехать вместе с Дусей, но не выдержал и приехал на день раньше. Прилетел с конгресса, из аэропорта на электричку, на электричке три часа и час по лесу пешком.
Приехал Дед и спрашивает: «Ну, как ты тут, в лагере, есть ли у тебя друзья, удалось ли поиграть в привидение, как тебе игры на свежем воздухе, как ты ешь?» Мура ответила несколько завуалированно, не вдаваясь в подробности: «Кто, я?.. Я очень хорошо», – то ли она ест хорошо, а всё остальное не очень, то ли у нее вообще всё хорошо. Дед рассердился на Муру за неточность, как на студента: «Что значит „кто, я“? А кого я спрашиваю?» Мура на вопрос ответила вопросом: «Ну что, ты уже академик?», и Дед отвлекся, гордо сказал: «Да, считай, академик».
Вот то, что Мура не рассказала.
Сначала неглавное, про еду. Мура не успевала поесть. У нее была такая особенность, она очень медленно ела, ей дома говорили: «Ну что ты еду по тарелке размазываешь на атомы?!» В лагере Мура не успевала поесть, она съедала самое вкусное, и обед или ужин заканчивались. Самое вкусное был хлеб, Мура ела хлеб – на завтрак хлеб, на обед хлеб, на ужин хлеб, – и от этого у нее болел живот. Но об этом говорить с Дедом было бы неприлично, немыслимо.
И ох, не очень-то принято о таком говорить, но… туалет. Когда-то давно, этой весной, они с Дусей гуляли по Петроградской, и Муре понадобился туалет. Дуся сказала: «В общественный туалет ребенок не может ходить самостоятельно» – и пошла с ней. Туалет в лагере был такой… несамостоятельный. Мура старалась пореже туда ходить, и от этого у нее тоже болел живот. Но и об этом говорить с Дедом было бы неприлично, немыслимо.
Дуся Муре велела: «Каждый день надевай новое платье, вот тебе одиннадцать платьев на одиннадцать дней, а потом мы тебе еще привезем», но Мура кое-что сделала… она на все платья поставила пятно, разом. Пролила в чемодан черничное варенье.
Как это вышло? Да очень просто: одна девочка ела черничное варенье из банки, успела только ложечку съесть, и тут воспитательница вошла, девочка испугалась и быстро спрятала банку в чемодан… в чемодан Муры. Воспитательница заметила, что у нее варенье в чемодане, и сказала: «Сама виновата». Почему Мура сама виновата? Это ведь не ее варенье, хотя чемодан, конечно, ее.
Теперь Мура каждый день надевала новое платье с пятном. Она попробовала постирать одно платье в раковине, но пятно расползлось, и платье из нежно-розового стало грязно-серым. И носки у нее закончились, и кеды у нее закончились: Мура во всех своих носках и кедах в лужи проваливалась.
В те времена не было принято обсуждать с мужчинами такие проблемы, хотя, возможно, это была особенность Муриной семьи: всё бытовое, не возвышенное, «не настоящее», казалось мелким, недостойным внимания Деда и даже «стыдным». Мура, к примеру, лучше умрет, чем скажет Деду, что у нее проблемы с туалетом или почему она, Мура, такая грязная, с черничным пятном на платье. И невозможно представить, чтобы Дед спросил Муру, хорошо ли у нее работает желудок. Ни желудка, ни туалета как бы не существует, – это личное, и черничное пятно на платье – тоже личное…
О привидении Мура тоже не рассказала, хотя привидение – это не личное… Ох, какое там привидение! Полетать в простыне, как привидение, не удалось.
Во второй вечер в лагере, когда все легли спать, Мура открыла свой чемодан и достала привиденческую простыню. В принципе можно было в нее нарядиться и полетать по лагерю или хотя бы по палате прогуляться, то есть пролететься… Но тут ведь что важно: чтобы привидение было не одно, чтобы привидение было интересно кому-то еще, кроме себя. Иначе получится, что это не привидение летает, а Мура, как дурочка, в простыне бегает. Мура прежде думала, что всем интересно быть привидением, но оказалось, нет.
Мура не впервые столкнулась с тем, что у всех людей разные интересы. Можно сказать, что она с самого рождения только и делала, что сталкивалась с тем, что вокруг нее у всех разные интересы: Дуся любит Бетховена и Пушкина, Дед любит физику и математику, Вторая называет все это «еврейское воспитание», не любит Пушкина, но зато любит в рыбки играть. Это ее любимая игра: нужно маленькой удочкой с магнитиком на конце вытащить из бумажного аквариума рыбку. Кто за один раз больше вытащит, тот и выиграл. Если рыбка сорвалась, начинай сначала. При таких острых противоречиях Мура и сама не знала, к чему больше лежит именно ее душа – к Пушкину или к рыбкам, но старалась интересы всех родственников разделять. А в лагере никто не старался разделить Мурин интерес к привидениям. Мура так себя утешала: пусть простыня с прорезями для глаз полежит в чемодане до лучших времен, когда она вырастет, повзрослеет и найдет единомышленников по привидениям.
Вот еще о чем Мура не рассказала… О-о, это был жуткий стыд, кошмар Муриной жизни, и она не призналась бы в этом даже под пытками щекоткой, она очень боялась щекотки… Игры на свежем воздухе, вот что.
Дело в том, что Мура в школе не любила ходить на физкультуру. На физкультуре Мура всё время стеснялась – своих синих коленок, неловкости, всего. Например, в начале урока нужно было построиться по росту. Мура стеснялась быть среди самых высоких, среди самых маленьких она тоже стеснялась быть, ей казалось, что строиться по росту унизительно, почему другие этого не видят! Мура стеснялась ползти по канату наверх, как гусеница, она стеснялась того, что боится высоты, и не хотела ползти. Но больше всего она стеснялась прыгать в высоту. Ей легко удавалось прыгнуть, когда она об этом не думала, не на уроке. На даче она прыгала высоко и далеко, и забиралась на деревья, и строила шалаш на ветке, и Дуся кричала ей: «Не упади!», а Вторая: «Что ты носишься по веткам, как макак!» Но вот на уроке не могла прыгать. Муре ставили маленькую высоту: планку крепили пониже, чем всем. «Ножницы! Прыгай ножницами!» – кричал учитель. Она подбегала и останавливалась. Тогда планку с одной
