и не достигла кэнсё. Разве это не доказывает, что я по-настоящему здесь? Да, я в Японии, никаких сомнений. Почему же я не верю самой себе? Просто не считаю, что заслуживаю доверия, вот и все. Что-то внутри все время свербит, смеется надо мной, отказывает мне в доверии. Сколько бы я ни упрощала, во мне назойливо звучит одна и та же песня: “Ясно же, что тебя не существует. К тому же ты все время пытаешься это доказать. Твой любимый Ницше говорит, что вера не нуждается в доказательствах[58], то, что в них нуждается, ничего не стоит. Я обращаюсь к тебе на «ты» только для удобства. На самом деле мне нечего тебе сказать, ты не достигла той стадии, на которой можешь принять слово и обрести существование”.
Пеп, удобно устроившись на сиденье рядом со мной, мурлыкает от счастья, всеми порами впитывает Японию, просматривает сделанные фотографии и со свистом втягивает воздух при виде стольких красот. А я так счастлива быть здесь – и сражаюсь с бесконечно абсурдными метафизическими тревогами.
Как и следовало ожидать, машина вязнет в чудовищных пробках. Нельзя безнаказанно проникнуть в агломерацию на сорок два миллиона жителей. Суббота, токийцы отправились за город и хотят вернуться домой до воскресенья: воскресенье отдано пустоте. В Нэриме нас встречает Абель. Он после обеда читал “Творчество” Золя и говорит о нем с великолепной горячностью. Я вдруг понимаю, что эта книга – пробел в моем образовании, надо прочитать, когда вернусь в Европу.
В гостинице я погружаюсь в перечитывание Гюисманса. Я уверена в собственном существовании только в те минуты, когда читаю. По-моему, литература – единственная область, где я твердо стою на ногах. Чувственные приключения Дэз Эссента обращены ко всему, что во мне не так, то есть ко всему. Мало что так пьянит, как чтение романа, словно написанного специально для тебя. В отличие от кэнсё, это чувство возвращается сразу, как только снова берешь книгу в руки. Путешествия – лучшее место для чтения, не раз в этом убеждалась. Мне негде больше укорениться, кроме книги, и мне это нравится.
Воскресенье Алиса проводит с семьей. Пеп приезжает ко мне в Гиндзу и предлагает показать ей какое-нибудь место, которое я помню. Я веду ее в парк Уэно: даже когда совсем забываешь Токио, все равно помнишь большой парк, куда ходят семьями. Мы долго гуляем. Подруга спрашивает, чем я здесь занималась тридцать лет назад.
– Ничем, – отвечаю я.
– Не удивляюсь.
Я не пытаюсь понять, что она имеет в виду, чувствую, что ничего хорошего о себе не услышу.
Что она называет словом “заниматься”? Звучит как “ходить в бассейн”, когда ты маленький. Нет, такого со мной, по счастью, никогда не было. Я два года прожила в Токио, это значит – работала, читала, писала, любила. Что еще надо?
– Когда ты сюда приезжала в 2012 году, ты помнила Токио? – допытывается она.
– Да. И даже очень хорошо.
– Что же такое случилось за последние одиннадцать лет, что у тебя отшибло память?
Хороший вопрос. Ничего особенного.
– У меня умер отец, – наконец говорю я.
– О нет, только не это! Опять начинается!
– Это единственно возможный ответ на твой вопрос.
– И что? Смерть отца вызывает амнезию?
– Нет, изменяет мозг.
– Я тебя двадцать пять лет знаю. И отца твоего знала. Не так уж вы были близки.
– Это правда. Он умер и стал для меня страшно близким.
– А что для тебя такое парк Уэно? Говори первое, что придет в голову.
– Мисима. Недозволенные свидания, запретные цвета.
– Обожаю Мисиму, но сама-то ты что помнишь?
– Что у меня может быть более личным, чем жгучая память о книге?
– Но когда ты в двадцать лет сюда ходила, ты что-то для себя открывала. Расскажи.
– У меня это не отложилось. Я приходила и пыталась представить себе запретные свидания гомосексуалов у Мисимы.
– Неплохо. Ладно, попробуем соорудить себе личные воспоминания.
Мы садимся на террасе кафе в самом центре парка Уэно. Пеп заказывает пиво, а я чай.
– Ты вся повернута в прошлое, – говорит она. – А я тебе предлагаю настоящее. Интересно, правда ведь?
Я киваю.
– Сыграй в игру, – продолжает она. – Просто будь здесь. Токио 2023 года стоит того, чтобы по-настоящему быть здесь.
Я сосредоточиваюсь:
– Мне надо что-то говорить?
– Нет, – отвечает Пеп. – Будь здесь, целиком и полностью. Это только твое дело.
Я пытаюсь. Мои глаза изучают все, что нас окружает. За соседними столиками сидят токийцы, что-то пьют. Погода сегодня, 28 мая, изумительная – солнечно, не слишком жарко; люди радуются этому чудесному свету. Воскресенье, день, отданный пустоте. Пустота в Японии совсем не то, что у нас. Здесь пустота – это чудо, к ней стремятся. Пустота – это возможность наконец жить.
В Европе тоже знают воскресную пустоту; она мрачная и пугающая. Мы не сумели ее приручить. Разве мы не нелепы? День, когда нечего делать: это же должен быть Священный Грааль! Здесь он таков и есть. Через несколько столиков от нас пьют чай две молодые японки. Одна очень красива, на ней шелковое платье нефритового цвета. Никого в этой стране не поражает, что в двадцать лет так изысканно одеваешься для встречи с подругой; здесь раздражает небрежность. Чем дольше я смотрю на зелень ее платья, тем утонченнее она мне кажется. Может, это природа ткани переливается столь богатыми оттенками?
Я ныряю в эту нежную зелень, как в ванну. Может, она ближе скорее к зеленому церемониальному чаю, к порошку матча, тому, что только входит в моду у нас? Она переливается под весенним солнцем – полная противоположность дешевке зеленого яблока или солдатского хаки. Зелень воды? Тоже нет, в ней нет этой жестковатой голубизны. Зелень винограда я тоже отвергаю: шелк этот совсем не похож на фрукт, он не приглашает к ласке, он ищет вежливого, исподволь, созерцания.
Что ж, я погружаюсь в бездну этого муарового зрелища боковым зрением. Мало какое удовольствие сравнимо для меня с наслаждением цветом. Просто видеть перед собой поразительный оттенок, отмести все другие ощущения, воспринимать только эту особую вибрацию света, ведь цвет перелагает спектр на тот сокровенный язык, какой мы зовем синим, красным, в этом случае зеленым, я назову этот оттенок церемониально-нефритовым.
Я чувствую себя так, словно наелась галлюциногенных грибов, хотя пила только самый обычный чай. Своим изысканным волнением я обязана чарам этой неяркой зелени, мне кажется, что больше ничто на земле не имеет значения, только это сладострастное хроматическое наваждение. Если попытаться отвести взгляд, меня тут же примагнитит тропизмом к событию этого цвета.
И неважно, что у меня больше нет в этом городе воплощенных воспоминаний. Быть может, только благодаря этой tabula rasa Токио в моей памяти превратится в
