ребрами.
– Он цел? А шлюшка?
Мама проигнорировала мою оценку новой подружки Фредди. Шлюшка.
– С ними все хорошо. Просто удивительно, что это случилось в тот же день, что и с тобой.
Тут по мне прокатилась волна холодного ужаса. Если это не знак, то что же?
Но знак чего? Что мне пора уходить со сцены?
Мама с Фредди вовсю вели кампанию очернения моего жениха Уильяма, называли его наглым, подлым, бездушным. Именно его они винили в том, что я приняла решение сразу же после свадьбы уйти со сцены – когда бы эта свадьба ни состоялась.
Я пока не приняла окончательного решения.
Хотя мы были помолвлены уже полгода, что-то удерживало меня от того, чтобы определиться с датой. Каждый раз, когда я просила маму открыть ежедневник, пролистать его и найти подходящее число, что-то меня вдруг останавливало. Мышечный спазм, внезапно возникшая необходимость сбегать в магазин, приступ головной боли; оказывалось, что я очень занята, что мне срочно нужно съесть бутерброд.
Я хотела замуж. Честно хотела. Но выйти замуж значило покончить с одной жизнью и начать другую. Я знала свою нынешнюю жизнь, где были я, мама и Фредди. Времена, когда с нами был еще и папа, я почти не помнила. Царствие ему, бедолаге, небесное. С моих восьми лет мы существовали как трио, дышали, спали и ели в танце. Что забавно – я всегда думала, что когда выйду замуж, то перестану танцевать, чтобы сделаться женой и, если повезет, матерью. Что же мешало мне решить окончательно, когда это произойдет?
Все, что приходило мне на ум, – это то, с какой непререкаемостью кивнул Уильям, когда я в первый раз сказала ему, что собираюсь уйти со сцены. Я сама сделала этот выбор. Тем не менее своим взглядом он как бы дал мне почувствовать, что иного пути и быть не может, что он уже все решил за меня. Как будто жена его – кто бы ею ни стал – слишком хороша для того, чтобы работать. Может, в этом и было все дело. Мне казалось, что меня никто ни о чем не спрашивает. Независимость, которая была для меня так важна в новой жизни, отбирали у меня прежде, чем эта жизнь началась.
Уильям вырос в семье, где мужчины из поколения в поколение отвечали за финансы и принятие судьбоносных решений. Именно таким образом они расширили свою шерстопрядильную мануфактуру до таких размеров, что Уильям оказался в состоянии покупать лондонские театры, в которых я выступала.
К тому, что мною руководят, мне было не привыкать – ведь нашими финансами ведал Фредди, а до него мама. Тем не менее было о чем призадуматься. А хочу ли я, чтобы мною руководили?
Что-то в душе откликалось: да, конечно! Ведь так проще жить. А вот что-то другое не спешило делать следующий шаг. Оно отказывалось назначать дату свадьбы с Уильямом, потому что, видимо, мне надоело, чтобы мною командовали.
В тот самый момент, когда я решила, что никто уже не сможет меня очаровать так, как очаровал принц Уэльский – ведь я, представьте, ужинала в Сент-Джеймсском дворце! – в пору наших последних лондонских гастролей с «Леди, будьте добры» за кулисы явился Уильям Гонт-младший и поразил меня в самое сердце. Теперь мне не было больше нужды думать о том, как бы убедить принца жениться на американке. Уильям был обаятельным богатым британцем, и он, говоря метафорически, заставил меня сбросить танцевальные туфли. Но вот прошло два года, мы помолвлены, свадьба не назначена, я в больнице, а он сюда носу не кажет.
Обретя наконец дар речи, я втянула в легкие воздух.
– Я рада, что Фредди не пострадал.
– Да, все с ним будет хорошо. – Мама погладила меня по руке. – С вами обоими. Разумеется, ваши выступления в Лондоне отложили до осени, чтобы ты успела оправиться.
«Забавная мордашка». Третье наше лондонское турне. Во время первых лондонских гастролей я так и рвалась обратно домой, теперь же испытывала совершенно противоположные чувства. Может, именно поэтому я и согласилась выйти замуж за Уильяма – поэтому, а еще потому, что он очень любил рассуждать о том, как я танцую. Потому что он был англичанином, а я искала предлог пустить в Англии корни. Обзавестись там семьей. Знать, что из окна моей квартиры будет открываться вид на меня же – мужчина прижимает меня к фонарному столбу и шепчет в ухо милые пустячки; я часто видела такое во время гастролей.
– Мам… – начала я, глядя на свои забинтованные ноги; сквозь марлю искрами пробивалась боль.
Мама поднялась, привычно распрямила спину и принялась поправлять розовые гвоздики, стоявшие рядом со мной на столике. Она терпеть не могла тяжелые разговоры.
– У меня останутся шрамы, – сказала я. – Ведь останутся?
Мама шумно выдохнула, еще раз переставила вазу, потом переплела пальцы перед грудью, подчеркнуто не глядя на бинты.
– Милочка, а на что тебе чулки?
Я, не выдержав, рассмеялась. Ибо она говорила правду. Чулки прикроют шрамы от ран, так же как смех прикроет шрамы от одиночества и сожалений. Мне почти тридцать два года, и чем я за это время обзавелась, кроме некоторой славы и жениха, которого ненавидит моя родня? Даже самые жаркие объятия не стоят того, чтобы между мной, мамой и Фредди пролегла трещина.
Я дотронулась до щеки – ее до сих пор иногда саднило после того представления «Забавной мордашки» в Нью-Йорке, когда Фредди отвесил мне пощечину. Нужно было мне прямо тогда догадаться о том, что я точно знаю теперь: Уильяму наплевать и на меня, и на мою репутацию – он даже не проследил, чтобы я не явилась на спектакль навеселе.
Фредди пришлось тогда отрабатывать за двоих и поддерживать меня, когда я теряла равновесие. И эта пощечина, чтобы привести меня в чувство… она не только пробудила во мне совесть, но и вовремя отрезвила – я смогла доиграть спектакль. Никогда больше я не посмею так подвести брата. Уильям сказал: это достаточно веский повод уйти со сцены, уйти из звезд. Ибо почему мой брат решает за меня, как мне проводить свой досуг?
На деле же вопрос нужно было ставить так: почему жених насильно ведет меня на коктейль и раз за разом наполняет мой бокал, прекрасно зная, что вечером мне выступать? Или вопрос можно сформулировать и четче: почему мне не хватает силы воли ему отказать?
Любовь оказалась вовсе не такой, какой ее изображали. Ничего общего со сказками. Или с прихотливыми извивами романных сюжетов. Любовь оказалась работой. Партнерством. Только если говорить честно, никакого партнерства у нас с Уильямом не сложилось.
– Мам,
