можешь забрать эти розовые гвоздики. Или выбросить в мусор. У меня от них голова болит.
На самом деле я просто пыталась избавиться и от этих цветов, и от того, кто мне их подарил, – Уильяма.
Я поворачивалась туда-сюда в ярком солнечном свете, лившемся в окно больничной палаты, – пыталась разглядеть, видно ли шрамы сквозь плотные шелковые чулки; либо глаза мне изменяли, либо и правда незаметно. Вот только ну и саднило же едва зажившую кожу под этими чулками!
– Тук-тук. – Из-за дверей палаты высунулся Фредди. – Ух ты, оделась! Готова дать отсюда деру?
– Еще как.
Уильям предложил меня забрать, но он ведь пока не знает, что я планирую все отменить. Одного дурацкого взрыва хватило, чтобы показать мне, насколько ценная штука жизнь. Фредди теперь тоже собирался расстаться со своей девицей. Пусть потом никто не говорит, что мы неспособны в нужный момент действовать точно и слаженно.
– Лондон зовет. – Фредди расплылся в улыбке, в голосе предвкушение.
– Знаю, почему ты туда рвешься: тебе нужны новый костюм и шляпа, а там лучшие портные и галантерейщики на планете.
– Только никому не говори, что я так забочусь о своем внешнем виде, – всполошился Фредди.
Я закатила глаза, взяла голубую шляпу, приколола на место, чуть сдвинула атласную ленточку. Шляпу мне подарила Мими, купив ее аж в Париже.
– Я ничего про тебя не скажу, если ты не скажешь про меня.
– А что про тебя говорить? – Он тут же поджал губы.
У нас не все и не всегда было гладко, тем не менее существования без брата я себе не представляла. Без связывавших нас уз. В этом и состояла одна из причин моего одиночества – или мне так казалось.
– Доктор сказал, ты уже поправилась и можешь путешествовать; но как ты сама-то себя чувствуешь? – Фредди уставился мне в лицо с озабоченным видом. – Только честно.
– Чувствую, что мне нужно улепетывать отсюда. Мне до смерти надоела эта их пресная протертая еда. И еще надоело, что меня постоянно щупают и осматривают. Я, по-твоему, как, похожа на инвалида?
– По-моему, ты похожа на Делли. – Фредди потрепал меня по подбородку.
Я усмехнулась, потом ущипнула его за щеку – так часто делали продюсеры, когда мы были маленькими.
– Вот и славно, потому что я сегодня чувствую себя Делли – сильнее, чем вчера.
Мама утром видела, как я собираю вещи, и теперь собиралась присоединиться к нам в порту; перед выходом из больницы мне оставалось только забрать свою сумочку.
Блестящий «роллс» Фредди дожидался у тротуара.
– Будешь по нему скучать в разлуке? – Я кивнула на машину.
Фредди рассмеялся.
– Да, забрать бы его на судно и с собой в Европу.
– А почему нет?
– Не искушай, в прошлый раз это обошлось в целое состояние.
Я расположилась на бежевом кожаном сиденье, вдыхая воздух Нью-Йорка: у него свой особый аромат – смесь запахов еды, выхлопных газов, лошадиного навоза, вареного арахиса, дыма подземки, мусора. Каждый из этих запахов сам по себе не слишком заманчив, но в совокупности они сливаются в запах дома. Я помахала больнице рукой, в надежде, что появлюсь здесь снова лишь по одной из двух причин: родить или умереть (второе лучше в преклонном возрасте), а потом вгляделась в здания вдалеке. Нет, Нью-Йорк все-таки неповторим.
Фредди сел за руль, положил обе руки на его верхнюю часть, стал вглядываться в поток машин.
– Все в порядке? – спросила я, встревожившись, что, может быть, после аварии он боится водить.
Он повернулся ко мне с непробиваемо серьезным выражением на лице.
– Ты меня хрен знает как перепугала, Делли.
Рот у меня раскрылся сам собой, но вылетел оттуда лишь громкий выдох: крепкое словечко меня шокировало, Фредди обычно таких не употреблял. Но сквозь ругательство так и выплескивались эмоции. А в обычном случае братец мой держал эмоции под пробочкой, точно в бутылке с колой.
– Хрен знает как. – Фредди снял шляпу, бросил на заднее сиденье, провел руками по волосам. – Когда мы тогда перевернулись, первая моя мысль была не: ах, господи, девочка моя может пострадать, а такая: господи, прошу тебя, не дай мне умереть, как же Делли без меня? А когда я добрался до больницы и все начали говорить, что я был на катере во время взрыва… Я пытался возражать: нет, не был. Вы что несете? Потом вдруг выяснилось, что ты-то на нем как раз была. И тут мне опять показалось, что я умираю.
Я придвинулась ближе, обхватила брата руками. Грудь сжималась, хотелось одного – не отпускать Фредди, пока мы оба не поймем, что все будет хорошо.
– Фредди, я не умру, пока не стану дряхлой старушкой. Не переживай. А потом, если я умру прямо сейчас, некому будет утешать моего Плаксу-Ваксу, да и мама может придушить тебя во сне.
Тут он рассмеялся, быстро сжал рукой мое предплечье, а потом снова схватился за руль.
– Вот и славно. Обещаю, что и я не умру и тебя не брошу.
– Хорошо. Не говоря уж о прочем, если ты умрешь, астерики зачахнут от горя.
Слово «астерия» придумала желтая пресса – как сочетание нашей фамилии и истерии.
Фредди рассмеялся, я быстренько чмокнула его в щеку и уселась на место.
– «Астерики» – мне нравится. Нужно напечатать на открытке.
– Толковая пропаганда. Ну а нам только остается надеяться, что нынешние лондонские гастроли пройдут не хуже предыдущих.
– В этом я и не сомневаюсь, сестренка. – Тут какой-то таксист слишком к нам приблизился, Фредди загудел.
– Мама ждет в порту? – Тут я почувствовала укол грусти. Видел бы папа, чего мы добились. – А Тилли и Уосси с ней?
Я и так уже намучалась в больнице без любимых таксы и скотчтерьера. Сама я была уверена, что если бы они, теплые и мягкие, лежали, свернувшись клубочком, у меня на локте и у бедра, я поправилась бы быстрее.
– Да, псинок везут, а мама едет с носильщиками, которые забрали наши сундуки и чемоданы. Я пытался уговорить ее приехать в больницу, но ты же знаешь, как дотошно она всегда все организует.
– Знаю. – Я фыркнула. Достала с заднего сиденья шляпу Фредди, шутливо напялила ему на голову, похлопала по макушке. – Ну, тогда вперед. Галантерейщики ждать не будут.
Дальше мы ехали в почтительном молчании. Я старалась запомнить облик города, восхищалась статуей Свободы – вот она показалась за Гудзоном, – гадала, скоро ли увижу ее снова, и увижу ли вообще.
Я шагнула из машины на причал, и взгляд тут же упал на черно-белые трубы судна. Меня внезапно охватило то же неуемное волнение, что и по ходу первого путешествия в Лондон. Вот только наивности у меня с тех пор поубавилось.
