стол, тот же официант, тот же уютный полумрак, те же стулья. А еще те же интонации, те же жесты, та же манера сидеть. Все это создавало ощущение предопределенности.
Мы сделали первый шаг от новизны к рутине, а хорошо известно, что нет лучшего средства от беспокойства, вызываемого жизненными невзгодами и перипетиями, чем рутина. Она отличный заменитель любви. Впрочем, долой неясные ощущения, обратимся к реальности, к тому, что не обманывает нас или хотя бы обманывает не так сильно.
35
В первую из этих четырех встреч Пепита принесла мне блокнот с рисунками. Большой блокнот. Я бережно взял его в руки, не дыша, положил на стол, наклонился вперед и открыл страницу. На лице моем было восторженное нетерпение человека, разворачивающего подарок или смотрящего, как поднимается театральный занавес. Она действительно умела рисовать. Внутри обнаружились рисунки, наброски и эскизы лиц, пейзажей и животных, уличные зарисовки, какие-то абстрактные фигуры, причудливые геометрические формы и просто случайные штрихи, выполненные карандашом и ручкой. Я пришел подготовленным, запасшись комплиментами. Перелистывая страницы, подолгу задерживался на каждой из них и иногда даже возвращался назад, словно желая сверить что-то или подтвердить неясную догадку, и периодически вставлял задумчивым полушепотом взятые из интернета фразы: «Мне нравятся эти свободные и уверенные линии». «В этом рисунке чувствуется ритм». «Здесь ощущается невесомость композиции, предметы словно утрачивают свою материальность и плывут в воздухе». «Каждый образ несет в себе целую вселенную, обособленный личный опыт». «Удивительно текучая внутренняя структура…» Дойдя так до последней страницы, я закрыл блокнот, посмотрел на Пепиту влюбленными глазами и подытожил свое впечатление тремя словами: «Волнующе, стремительно, ошеломляюще». Так и сказал.
У меня есть одна проблема: когда я говорю правду, мой голос звучит так, словно я вру. Не знаю, почему это происходит, возможно из-за страха, что мне не поверят. Но в тот раз сказанное прозвучало чрезвычайно убедительно, к тому же я подкрепил свои слова выразительным взглядом. Затем добавил, что я всего лишь неподготовленный любитель, но благодаря недосказанности и полунамекам обозначил, что весьма чувствителен, чтобы воспринимать в искусстве главное: не мастерство и интеллектуальный посыл художника, но его выразительность, способность вызывать эмоции и восторг в любом зрителе, даже совершенно неподготовленном. Затем произнес тихим и мечтательным голосом, что искусство — своего рода религия, потому что и творец, и зритель вверяют себя таинству. Все эти дни я читал в интернете о живописи — стилях, периодах, техниках, жизнеописаниях и забавных историях из жизни знаменитых художников, выписывал термины и делал все, чтобы получить или хотя бы уметь продемонстрировать общее представление о предмете. На случай, если Пепита спросит меня о моих любимых художниках, я решил остановиться на Рембрандте и Кандинском — тут тебе и классика, и модернизм — и изучил их биографию несколько подробнее. Так вот, мысль о том, что искусство и религия суть одно и то же, принадлежала Кандинскому. Мне она показалась пустой игрой слов, но звучало это красиво. Знаете, одна из таких фраз, против которых невозможно возразить, настолько непонятная и абсурдная, что тебе просто нечего сказать в ответ. Кроме того, всем нравится слово «таинство».
Пепита кивнула и, как мне показалось, посмотрела на меня с приятным удивлением, впечатленная моим словарным запасом и глубиной взглядов. Пока я рассматривал ее рисунки, она тоже наклонилась вперед, чтобы видеть их вместе со мной и расслышать мои слова — я шептал, точно в церкви. Наши головы оказались очень близко, я чувствовал чистый головокружительный аромат ее волос, а когда она качала головой или поправляла прическу, кончики ее прядей щекотали мое лицо. Мы смотрели друг другу в глаза, и я чуть было снова не поцеловал ее, но сдержался, чтобы она не подумала, что моя похвала — предлог для этого.
Она спросила, принес ли я что-то почитать. Я ответил, что да, но отдам ей рукопись только под конец встречи, чтобы она могла спокойно посмотреть ее дома. На самом деле это было хорошим предлогом для третьего свидания.
Я специально не стал рассказывать раньше о главном: о том, во что была одета Пепита. Короткая юбка с воланами и спортивные туфли. Она казалась не просто юной, но школьницей. Я и без того был влюблен в нее, но теперь — с этой ее юбочкой и прекрасными рисунками — влюбился еще больше. Моя фантазия запустила в голове калейдоскоп невероятно соблазнительных образов: Пепита бежит или скачет на лошади по цветущим эстремадурским полям, Пепита в вечернем платье в окружении стройных кавалеров, одетых в смокинги с бабочкой, Пепита на ветке дерева, Пепита в виде музы избранного кружка интеллектуалов и художников, Пепита в пижаме, рисующая в полумраке своей комнаты, где все еще лежат по углам мягкие игрушки… Как описать те чувства, которые я испытывал в тот момент по отношению к Пепите? Это невозможно, читателю придется положиться исключительно на свое воображение.
Любовь превратила меня, подобно многим другим, в глупо мычащее животное, покорно идущее прямо на бойню, слепо подставляющее загривок под удар палача и чувствующее, как сталь пронзает его шею. И я не мог не спросить себя: зачем вообще все это нужно? Чего ради все эти метания и суета? Откуда берется слепой фанатизм? Ведь в конечном счете все эти стихи, музыка, красивая одежда, цветы, сладкие речи, комплименты и обещания — лишь прелюдия к непродолжительным мышечным сокращениям и последующей одышке, за которыми наступают неизбежные разочарование и горечь от так и не сбывшейся мечты… Неужели в этом и заключается вся интрига, толкающая человека на такие труды? Вся эта ваша любовь — секта, религия, если хотите, но никак не искусство, что бы там ни говорили.
Пепита была столь красивой, столь неотразимой, что я почувствовал себя потерянным, отчаявшимся и сгорающим от ярости перед лицом ее прелести. В тот момент я совершенно точно осознал, что мне никогда не добиться Пепиты. Понял это по отблескам, которые порой отбрасывает таинственное нечто, обитающее в самых непознанных глубинах человеческой души, даруя удивительную способность изредка, лишь на мгновение предвидеть будущее. Спустя какое-то время Пепита отошла в уборную. Я поднес руку к карману, достал смертоносный флакончик и представил себе, как подливаю яд в ее бокал, даже начал откручивать его крышечку, чего уж там тянуть. А еще можно было разделить содержимое флакона на два бокала и умереть вдвоем или выпить все самому и принести себя в жертву любви к ней у нее же на глазах, признавшись на последнем издыхании в своих невозможных и
