в «Дверь» семьюдесятью шестью грузовиками тоже нужно было разобраться, – и Гвидон, заявив монтажникам: «Война закончена, спасибо!», решил, дабы вышло дешевле, за пять дней оснастить тахографами все понаехавшее самолично. Тем более что спать предстоит хоть и в той же квартире, которую делил с недогонежской бригадой, однако уже с повышенным комфортом, уже не на раскладушке, как все ночи до этого. Кстати, бригада эта сильно его уважала за то, что он, распоряжаясь днем людьми, работой и деньгами с уверенностью большого босса, по вечерам становился самым скромным из жильцов…
А утром 31 декабря ему было явлено чудо…
Интересно, как часто мы в России все хорошее, что с нами иногда случается, числим по разряду чуда. Почти никогда не произносим: «Удача мне улыбнулась», понимая, что Фортуне положено быть постоянно осклабившейся лишь по отношению к мажорам, а нам, зауряд-рожденным, лишь изредка достается ее ухмылочка в виде горящей путевки в отель четыре звезды, однако – о чудо! – по цене трехзвездочного…
Так ведь и эту мимолетную ухмылочку надо суметь заметить, и ее, заветную путевочку, надо успеть хватануть!
Но ура, успели! – и летим к иным вроде бы берегам, однако же и на этих «иных» нам мозолят глаза те, кто кайфует в пятизвездочных, небрежно заплатив за них по полной и щедрой мере, кто и ступает увереннее нас, и говорит громче, чей комфорт обеспечен не случайно незанятыми, но положенными по праву рождения местами в VIP-мире.
Что вы там говорите? Сальери завидовал Моцарту так сильно, что даже отравил? Ну, во-первых, не отравил – теперь доподлинно известно, что это все Пушкин гениально насочинял, а во-вторых, сильная зависть творца к другому творцу благотворна хотя бы тем, что заставляет и его карабкаться к вершине в поисках совершенства.
Но ноющая зависть зауряд-рожденных обездвиживает их, как долгое несварение желудка.
«Однако все это – о слабаках и слюнтяях, – думал Гвидон, в очередной раз протягивая красный проводок к датчику скорости, зеленый к спидометру, а желтый – к блоку навигации, – это все относится к слабакам, целый год ожидающим приход той ночи, когда уместно поздравлять с новым счастьем так радостно, будто старого у них имелось в приевшемся избытке. Они, слюнтяи, не смогут установить семнадцать тахографов за смену, хотя по норме полагается пятнадцать, а реально выходит, дай бог, чтобы тринадцать, будь оно все проклято! А я могу – потому что деться некуда! Потому что освещенный прожекторами необъятный транспортный двор заставлен бортами, а в теплых боксах их еще тоже немерено. Потому что мучаюсь всего только с семнадцатым и завтра, Первого января, приду, чтобы оприходовать еще семнадцать, потом второго приду, третьего… а на четвертое останется всего восемь. Но потом еще два дня, чтобы всю эту кучу тахографов активировать. Господи, за что мне это?! Неужели только за то, что не слюнтяй и не слабак?!»
Но все же утром 31 декабря чудо было явлено: когда невыспавшийся Гвидон оказался один перед стройными, но враждебными рядами необорудованных тахографами автомобилей, то вдруг понял (вот оно, это «вдруг», этот деликатный стук доброго волшебника в дверь злой нашей повседневности!), что колючий мороз сменился приветливостью совсем небольшого минуса, что снег, еще вчера неуступчиво скрипящий под ногами, сегодня обнимает подошвы ботинок, как слегка поддавший приятель – запоздавшего собутыльника, что работать можно не только без рукавиц, но и снимая время от времени перчатки…
А когда Князь возвращался в опостылевшую квартиру, утешая себя тем, что его новогоднее одиночество за бокалом знаменитого сицилийского вина – эту выбившуюся из суточного лимита трату он себе все же позволил – будет нести оттенок чего-то подлинно дионисийского, то, почти совсем уже утешив, вдруг (и опять это «вдруг», этот предвещающий стук в дверь!) увидел Джоку и Троцкого.
– Закусь имеется? – радостно осведомился он, наобнимавшись. – А то у меня бутылочка «Монте Пьетрозо Шираз» припасена.
– Что за буржуазные замашки, – поморщился Троцкий, – пить на севере южное вино?! Я привез пол-литра спирта!
И стало ясно, что наш для друзей «просто Сережка» искренне воспринимает себя как реинкарнацию организатора Октябрьского переворота и победоносной Красной Армии. Как пусть не внешнюю копию, – круглое, славянское лицо Сережки никак не копировало семитские черты физиономии Льва Давидовича, – но как внутреннее подобие человека, который на севере, а впрочем, и на юге, не баловал себя тонкими букетами изысканных вин, но хлобыстал, когда требовалось не спать сутками, спирт с кокаином; который в самые критические минуты не скулил: «Социалистическое отечество в опасности!», но выбрасывал в массы фанфарно-бодрящие лозунги: «Все на разгром Колчака!», «Все на разгром Деникина!», «Сбросим Врангеля в море!». После чего размещал за спиной наступающих частей заградотряды, придававшие лозунгам особую убедительность.
…И в час ночи, когда страна уже расцвечивала небеса богатыми фейерверками, орала, пела и целовалась, Троцкий заявил:
– Юрка, поспи часика четыре, заслужил! Рита, ты тоже прикорни, хотя бы до трех. А я – работать!
…Джока прикорнула ровно до трех, как и было велено, потом час еще возилась, наполняя термосы кофе и чаем, нарезая хлеб, сырокопченое мясо и сыры, а в четыре тридцать уже тянула первые проводки к датчику, спидометру и блоку навигации.
…Гвидон проснулся точно в пять, как и было скомандовано, а в половине шестого уже пустился наперегонки с Троцким, с легкой завистью отмечая, что тот, изредка прихлебывая то спирт, то воду, работает возмутительно быстро.
К вечеру второго января семьдесят шесть тахографов были установлены, откалиброваны и активированы.
И тогда Троцкий заявил:
– Доктор Фауст был прав, говоря, что мы через жопу все делаем. На Рождество заявимся к нему, пусть устроит образцово-показательный разбор полетов.
Гвидон хотел было его выматерить за то, что не только сам отказывается ликовать, так еще и у других ощущение победы низводит, но потом понял – бесполезно! Все равно не услышит, поскольку внутренним своим – не подверженным чувству удовлетворения, взором видит сотни тысяч, миллионы грузовиков и автобусов страны, еще не оборудованных тахографами, датчиками уровня топлива, расходомерами, средствами автомониторинга и мониторинга психофизического состояния водителя – подобно тому, как прообраз его с ненавистью взирал когда-то на глобус, возмутительно мало закрашенный цветом пламени мировой революции…
И подумал Гвидон: «Вот же псих, никогда расслабиться не даст!»
И посмотрел на Джоку, улыбающуюся даже сейчас, когда руки исцарапаны в кровь, а ногти обломаны до мяса…
И еще подумал Гвидон: «Бедная Джоконя, ей-то его всю жизнь терпеть!»
А в самолете, мешая русский и английский, набрал хорватке Благе эсэмэски, общим числом восемнадцать, в которых описал жизнь свою в течение пяти лет, прошедших с момента их праздника любви в Дубровнике. И спросил, не вышла
