ли она сдуру замуж. И признался, что псих он – не намного меньший, чем его лучший друг. И поинтересовался, сможет ли она стать такой же страстотерпицей, как Джока.
И вот ведь как все обернулось: слух об этих ненормальных ребятах из Недогонежа, которые впахивая и в новогоднюю ночь, и Первого января, и второго, сделали всё по уму, пусть не пронесся, пусть не прошел, пусть всего только прошелестел «по всей Руси великой» – но эта Русь великая так устала от тотальной необязательности, повсеместного кидалова и забубенной хлестаковщины, что, благодаря сарафанному радио, заказчики к «Тахонет» потянулись.
И еще одно способствовало интенсивному наполнению клиентской базы: свысока похвалив агентуру Доктора Фауста, руководство одной из самых крупных инфраструктурных дочек «достояния» предложило пропускать через «Тахонет» десятки миллиардов рублей за якобы выполненные работы, разрешив при этом оставлять себе процента два-три. Получив категорических отказ, напророчило «чистюлям» и «девственникам» мрачную рыночную судьбу, однако – и так иногда, хотя и редко, случается – вскоре проворовалось настолько вопиюще и явно, что не прихлопнуть эту «прачечную» вместе с уже соблазненными ею фирмами-«прачками» было уже невозможно. А Троцкий, Джока и Гвидон, сохранившие «чистоту» и «девственность», укрепили тем самым репутацию людей серьезных.
Вот так они стартовали. А что ответила Гвидону хорватка Блага и как потом, вплоть до 2019-го, жилось якобы второстепенным персонажам нашим – обо всем этом позже.
Доктор Фауст – Светлячку
Суббота, 21 апреля 2019 года
«Был у меня в Марселе агент, – рассказывал отец, – погибший, скорее всего, во время оккупации, но тогда, в самом начале тридцатых, припасенный мною на всякий случай. Глубоко “спящий”, так и не “проснувшийся” агент, настолько никчемный и завербованный буквально между делом, походя, что я о нем даже в Центр не сообщил. Тихий, почтенный раввин не от мира сего, раньше живший и толковавший Тору в Белостоке, потом как-то оказавшийся у Средиземного моря, но, по-моему, даже этого и не заметивший, поскольку какая, в сущности, разница, где находится то хасидское гетто, в которое он сам себя добровольно заточил – близ Гродно или в Марселе?
Он и рассказал под большим секретом, что в девятнадцатом году, на иудейском кладбище Белостока собрались безлунной ночью десять бог знает как добравшихся туда раввинов. Вернее, девять неизвестно как добрались, а десятым был он сам. И прочитал этот миньян шепотом, но хором – тайное и страшное заклинание из Каббалы, такое страшное и такое тайное, что никто из живущих не должен произносить его, даже и мысленно, более одного раза. А несло это заклинание проклятие Лейбе Бронштейну, который известен миру под другим именем – ты же понимаешь, мальчуган под каким?
И означает произнесение этого тайного и страшного заклятья, что никогда проклинаемый не достигнет главных своих целей; никогда не осуществит самые заветные свои планы. И не мирной смертью он умрет, а рука его убийцы будет тайно направляться волею какого-нибудь еврея.
Сам не понимаю, мальчуган, почему вся эта чушь так прочно засела у меня в голове, – рассказывал отец, – но засела. А когда Сталин, против своего обыкновения, осадил Берию, требующего после провала группы Сикейроса самого сурового для меня наказания, чушь эта стала глубокой моей убежденностью. Мне будто шепнули, что вождь каким-то образом покопался в моей памяти и тоже узнал о заклятии; что я получу право на любое количество попыток уничтожения Льва, и здесь главное – не повторять ошибку с групповым штурмом; раввин сказал об одинокой руке убийцы, а значит, надо рассчитывать на одинокую руку, как бы нелепо это не выглядело.
Я желал Каридад, хотя она была мне отвратительна. Не внешностью, как раз во внешности ее ничего отталкивающего, кроме какого-то страшного блеска глаз, не было. Зато блеск был такой, что одно время думал, будто она завзятая морфинистка. Но нет, разве что кокаином иногда баловалась, однако кто из богемы, кишащей леваками, как заводь – мальками, не баловался? Да и мы, разведчики, чудо-порошок не отвергали… считая себя, конечно, не богемой, а, как бы это сказать, катализаторами гниения старого мира.
Ох, догадаться бы тогда, как мерзотно начнет вскоре подгнивать и новый мир, так и не расцветший! Впрочем, что уж греха таить, догадывались, – кому, как не нам, лучшим, было догадываться! Но уж больно сумасшедшая пошла игра, из таких игр не выходят полностью и окончательно – точно так же, как не излечиваются полностью и окончательно алкоголики и наркоманы.
А потом, во время войны, когда каждый день был рисковее русской рулетки, мы таблетки с кокой вообще пачками глотали, чтобы спать по три-четыре часа в сутки, а то и вовсе не спать. Отсюда, мальчуган, и жуткая моя язва. В поставках по лендлизу эти таблетки были для нас едва ли не важнее “виллисов” и “джипов”! – а как иначе, если прилечь можно было только тогда, когда Сталин уезжал на свою Ближнюю дачу…
Но он-то поспать уезжал, а я – на аэродром, благословлять заброс очередной группы. Потом, пока не получишь сообщение о благополучном ее прибытии на место, все равно не уснешь, а там и вождь обратно в Кремль мчит – вот и бодрствуй дальше, служивый, “Не спи, не спи, художник, не предавайся сну…”[30].
Опять меня в сторону повело, вернусь к Каридад…
Да, она была мне отвратительна, а все равно хотел ее зверски.
Попробую объяснить, чтоб не сплошная достоевщина получилась.
Вот сидим мы в автомобиле: она, стильно одетая дама, – недаром ее бывший муж обеспечивал модной одеждой пол-Испании, – элегантно курит за рулем; я, представительный кабальеро, элегантно курю на переднем сиденье…
Ведем неспешную беседу – и со стороны, наверное, кажется, будто мы провели уже сиесту в дорогом отеле, на кровати стиля ампир и теперь лениво обсуждаем, не стоит ли завтрашнюю жаркую сиесту провести в другом дорогом отеле, на жаркой кровати стиля модерн…
А на самом деле, мы отсчитывали минуты от того момента, как Рамон вошел в особняк Льва, спрятав под плащом ледоруб и нож.
Даже во время этого жуткого ожидания я думал о том, откуда у нее, красавицы, аристократки, матери пятерых детей, истовой католички, а потом последовательно анархистки, троцкистки, сталинистки – и все это тоже истово, тоже без остатка, тоже со всеми потрохами и натруженными женскими органами, – откуда у нее этот лихорадочный блеск черных, как у испанок водится, глаз?
И в который уж раз себе ответил, что ее, молившуюся и рожавшую, рожавшую и молившуюся, томит жажда быть причастной к коренному, кардинальному, глобальному, космическому переустройству старого мира.
Что она, – Бог, прости мне это кощунство, если, конечно, Ты есть! – мечтает
