повторить деяние Девы, которой, молясь с искренними, горючими слезами из лихорадочно блестящих черных своих глазах, завидует.
Да, завидует Ей, которой ценой заклания Сына удалось превратить ленивый ход истории в спотыкающийся бег.
И тоскует, что трое ее сыновей так скучно буржуазны, и радуется, что есть еще четвертый сын, которого она только что отправила свершить нечто, соразмерное подвигу Христа.
Но это я, мальчуган, пытаюсь анализировать потоки истерического бреда, который мы с Павлом и Берией, ее любовником, в ней поощряли. И при этом трезво, как полагается разведчикам, – а мингрел нашу профессию, хоть и не был профессионалом, знал и понимал нутром, – оценивали ее непомерное честолюбие, побуждающее ее превратить неуклюжую телегу истории в гоночное авто.
Тщеславной сукой была Мария Каридад Меркадер, в девичестве Мария Каридад дель Рио, – и потому я не мог думать о ней без омерзения.
Красива и смугла была Каридад, взрывчатая смесь испанской, каталонской и французской пород – и потому я не мог не желать ее.
И еще в одном не сомневался тогда, сидя рядом с нею и сжимая ее колено: если б в Испании ее завербовал не я, советский резидент, а кто-то из троцкистского Четвертого интернационала, она убеждала бы сына убить Сталина по заданию Льва с той же страстностью, что и Льва – по заданию Сталина.
Ей было решительно все равно, кого из них убивать, так же как Герострату было безразлично, какой храм поджигать. Он ведь понимал, что главное – потрясти толпу бессмысленностью поджога, а уж она, толпа, сама потом назовет сожженное шедевром всех времен и народов.
Вот и Каридад понимала, что кого бы из двух идолов того времени, Льва или Сталина, ни убить, толпа непременно будет на стороне убитого, будет искать в нем несуществующие достоинства, назовет пророком… Но откуда ж было ей, психопатке, знать, что на самом деле все было предопределено уже давно, теми древними словами, которые произнесли на кладбище Белостока десять пейсатых мудаков. Тьфу, самому противно, какую мистическую херню я несу и, главное, сам в нее верю!
Вот только до сих пор представить не могу: какими тайными волнами передалось вождю ощущение той предопределенности? Как он прочувствовал, что устранение Льва должен организовать еврей? Ведь не подслушал же слова белостокско-марсельского раввина о том, чья воля должна направлять руку убийцы!
Или даже это он оказался способен подслушать?!
Как же страстно Каридад убеждала Рамона! Впервые в истории разведки агент, посылаемый на смертельно опасное задание, воодушевлялся не резидентом (мне, резиденту, делать на этом сеансе накачки было нечего), а матерью. А когда Рамон вошел во двор особняка-крепости Льва, чтобы показать ему свою статью о величии исторической миссии Четвертого интернационала, а потом садануть как следует ледорубом по башке, я поздравил себя с тем, что верно оценил туповатость охраны, и еще крепче сжал колено Каридад, и сладко представил, как ледоруб делает свое дело с головой великого мыслителя, а я, в честь этого, делаю свое – с любовницей великого наркома.
А еще подумал, что фотографии Рамона, ледоруба и разнесенной ими головы в обрамлении аршинных заголовков появятся на первых полосах крупнейших газет мира, но фотографии Каридад и мои… скорее даже, не фотографии, а фотки, как сейчас принято говорить, будут по-прежнему красоваться лишь в наших досье.
И неожиданно позволил себе быть откровенным, что для разведчика моего класса недопустимо:
– Не беспокойся, – сказал я ей, – Рамон будет отрицать малейшую связь с нами, и в Советском Союзе о его геройстве знать не будут. Он будет придерживаться той легенды, что я для него составил: убийство, совершенное журналистом Джексоном из жгучей ревности – ведь Лев, старый мудак, не преминул оприходовать его горячо любимую невесту… Просто так оприходовать, между двумя статьями… только из-за того, в сущности, что дело его жизни, мировая революция, хиреет, – так надо же хоть в чем-то, хотя бы в траханье проявлять негасимость своего пламени! Но не беспокойся, Каридад, максимум, что грозит твоему сыну, – двадцать лет тюрьмы. Ты даже успеешь его обнять, если проживешь их тихо и незаметно. Ты поняла меня? Именно тихо и именно незаметно.
Знаешь, мальчуган, почему я так долго не рассказывал тебе обо всем этом? Потому что не мог подобрать зримый образ того, как после тех моих слов преобразилась Каридад.
И только сегодня на рассвете, когда ты еще сопел во все сопелки, я нашел наконец метафору – и наглядную, и точную, и не банальную.
Представь себе горную речку: стремительную, чистую, устраивающую завихрения вокруг каждого валуна, чтобы сорвать его с места и понести в себе – не потому понести, что он ей так уж нужен, просто наличие в ее течении таких, как он, есть верный признак ее неудержимости.
Теперь вообрази, что уже на предгорье, на почти равнине, эти валуны, так послушно несомые, вдруг заартачились и как-то сумели сбиться в плотину – а у реки уже не хватает стремительности их разметать. И вот, буквально на исходе сил, она просачивается между ними, и по равнине теперь течет нечто мутное… Вот так Мария Каридад Меркадер, в девичестве Мария Каридад дель Рио, перестала быть мне желанна.
Мне даже стало жаль ее. Так жаль, что я, опять же вопреки конспирации, позволил нам задержаться и увидеть издали, как полицейская машина увезла Рамона, а медицинская карета – Льва.
Мы с нею тут же отправились на Кубу. Хочешь спросить, волновался ли я в течение суток, когда Лев все еще отчаянно пытался остаться в этом мире? Нет, даю слово, что не волновался. Я не сомневался – какое глупое, какое недостойное стойкого коммуниста и отъявленного материалиста признание! – в силе древних и темных слов каббалы… и чувствовал, что в них едва ли не больше меня верит Игрок, как-то прознавший о том, что прозвучало в девятнадцатом году на еврейском кладбище Белостока[31].
И Каридад не сомневалась, только все более тускнела, будто бы глина и лёсс, среди которых ей приходилось теперь течь, отдавали ей все больше своей мути.
Полгода мы отсиживались на Кубе, где у нее были родственники, – плавились там от жары, ловили рыбу, ходили под парусом… Потом пересекли Штаты, а из Сан-Франциско, – я заодно укрепил там сеть, позже сильно пригодившуюся для выхода на Оппенгеймера и последующего внедрения наших агентов в сердце атомного проекта, – отправились в Китай…
И уже оттуда не спеша по КВЖД и Транссибу попали в Москву…
Так и не прикоснулись друг к другу, хотя часто спали на одной кровати и часто переодевались, находясь в одной спальне или ванной – но нагота наша порождала
