прости меня, я не должна была…
Официант приносит нам напитки, прерывая тем самым наш обмен извинениями. Когда он уходит, Мия снова смотрит на шрам, потом на меня и тихо спрашивает:
– Болит?
Я хочу сказать «нет» и закрыть тему, но моя голова опережает меня и кивает. Стараясь не выдать своего смятения, отвечаю:
– Говорят, некоторые раны не заживают никогда.
– Да, но также говорят, что со временем боль ослабевает. И я могу сказать тебе по собственному опыту, что это правда.
По собственному опыту?! Неужели она настолько слепа, что не видит: ее опыт и мой полностью противоположны! Кто-то причинил ей боль, но она смогла справиться с этим и жить дальше. Я же кое-кого убил, и теперь это со мной навсегда, в моем дыхании, в моей крови, в моих кишках.
– Так вот зачем ты отправился к водопаду в тот день? ― Ее вопрос задевает меня за живое.
Я пожимаю плечами и вздыхаю, стараясь не показывать раздражения, ― я надеюсь, что она сменит тему, но она этого не делает:
– Ноа не хотел бы, чтобы ты так поступил. Он очень любил тебя.
Ее слова отдаются в моих ушах таким грохотом, что я ничего не слышу.
– Что ты сказала? Что ты, черт возьми, сейчас сказала, Мия? ― переспрашиваю я резче, чем хотел бы.
Она закусывает губу и нервно выпаливает:
– Прости, я знаю, я должна была сразу тебе рассказать, но я побоялась, что если ты узнаешь, то не поедешь со мной, а ты и так не горел желанием ехать, понимаешь? И…
– Подожди, подожди. Ты была знакома с Ноа? Ты мне это пытаешься сказать?
Она кивает:
– Помнишь, тогда, у водопада, я говорила, что собиралась поехать в Испанию с другом, но не срослось?
Я с ужасом ожидаю продолжения.
– Ноа и был этим другом.
На мгновение я теряю дар речи. Сюр какой-то. Этого просто не может быть.
– Он никогда не упоминал, что собирается в Испанию.
– Да, он поклялся мне, что никому не расскажет. Я хотела сохранить все это в тайне. А ты уже знаешь, какой убедительной я могу быть.
И все же я чего-то не понимаю. Ноа был моим лучшим другом ― почему же он мне ничего не рассказал? Меня пронзает мысль: меня предали. Я знаю, это звучит нелепо, но я ощущаю себя одураченным. Ноа лгал мне, а сам в это время пытался строить отношения, да еще и с Мией. Ревность ― вот как это называется. Я ревную. Господи, да по мне психушка плачет.
– Мы познакомились в фотокружке пару лет назад, ― продолжает она, не замечая той бури, что бушует во мне. ― И мы сразу нашли общий язык. Сам знаешь, он был очень замкнутым, неразговорчивым, но из того немногого, что он говорил, я поняла, что он любит тебя как родного брата.
Лучше бы она меня ножом пырнула! Я предал его. Я забрал его жизнь. И вот сижу здесь, лицом к лицу с Мией, не в силах ни говорить, ни видеть, ни слышать что-либо, кроме грохота собственного пульса в ушах.
И тут я вспоминаю.
– Эми? Инопланетянка Эми, подруга Ноа, с которой он нас так и не познакомил, потому что ее не выпускали из дома даже погулять?
Она кивает и пожимает плечами.
– Эми? ― хмурюсь я.
– Ну, иногда я Эми, иногда Мия, иногда Амелия, Лия, Мел или даже Мила. В зависимости от того, с кем общаюсь, я себя по-разному ощущаю и по-разному представляюсь. В любом случае, не стоит определять человека через его имя ― одно-единственное имя, согласись?
Я слышу ее слова, но мой мозг, похоже, не воспринимает их.
– Другими словами, ― говорю я, обводя взглядом Мию, столик, закуски, террасу ресторана ― все, что я украл у Ноа, ― это Ноа должен был быть сейчас здесь с тобой.
– Да, ― тихо отвечает Мия и продолжает, словно читая мои мысли: ― Но он был бы рад, что ты поехал со мной. Он бы не хотел, чтобы я отправилась в путешествие одна. Я ничего не говорила ему о поисках матери, я думала, что лучше подождать, пока мы окажемся здесь, вместе, но…
Она пускается в пространные объяснения, но я не слушаю ее. Я не только убил своего лучшего друга. Я лишил его этой поездки с Мией, а она, насколько я знаю, нравилась ему так же, как теперь нравится мне. Вот что я читаю по ее губам. Да почему же, черт возьми, он не обмолвился об этом ни словом? Почему он не рассказал мне об этой поездке? И почему не познакомил меня с Мией?
Мия замолкает. На ее лице та же тревога и то же бессилие, которые я видел на лицах родителей, Джудит, да почти всех, если уж на то пошло. Ради бога, только не она. В горле у меня стоит ком, он душит меня, и я не знаю, что сейчас сделаю: слечу с катушек, начну извиняться или забьюсь в истерике.
– Извини, мне нужно…
Не в силах закончить фразу, я встаю. Я иду через зал ресторана, не сводя глаз с туалетов в дальнем конце, не обращая внимания на людей, сидящих за столиками. Захожу, закрываюсь в кабинке и луплю кулаками по стенке до тех пор, пока не перестаю чувствовать пальцы. Черт. Черт. Черт. Опираюсь на раковину и смотрю на свое отражение в зеркале. До чего же мерзкая морда! Отвожу взгляд. Нет, я не могу так поступить с Мией. Хоть раз за свою поганую жизнь я поступлю с кем-то правильно. Снова смотрю в зеркало и почти жалею себя. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и выхожу из кабинки.
Когда я возвращаюсь на террасу, Мия нервно ерзает на стуле. Она выглядит обеспокоенной или даже напуганной, а может быть, и то и другое. Меня бесит, что она скрыла от меня, с кем собиралась ехать, и теперь это обрушилось на меня как гром среди ясного неба, но видеть ее в таком состоянии― еще больнее. А уж осознавать, что причиной всех ее треволнений являюсь я, вообще невыносимо. Я подхожу к нашему столику. Она смотрит на меня умоляюще:
– Прости меня, Кайл. Я знаю, что должна была сказать тебе раньше, но, пожалуйста, не сердись, не сердись на меня.
Мне хочется убаюкать ее в своих руках, успокоить.
– Ты шутишь? Конечно, я не сержусь, Мия. Во всяком случае не на тебя.
Между нами воцаряется неловкое молчание. Мия задумчиво смотрит на меня, видимо, размышляя, как бы
