мы в огороде как-то отчаянно, и писал я отчаянно.
В унынии человек уже не борется, отчаяние толкает его на пусть и бесполезные, безрассудные, но действия. Человек в отчаянии закономерно становится отчаянным… Кажется, я правильно формулирую.
Отчаянный поступок я совершил еще в Кызыле. У меня скопилось две коробки тетрадей, папок с собственными стихами, рассказами, повестями, пьесами, огромным количеством начатых романов, где на первой странице название, дальше «Книга первая, Часть первая, глава первая, 1…»
Полтора года пытался переписывать, доводить до ума то, что писал до армии, в армии, откуда привез три исписанные тетради в 96 листов. Не получалось. Писал новое, и оно тоже мне не нравилось.
За несколько дней до того, как ехать сюда следить за домом, пока родители будут продавать дачу, квартиру, я привез на дачу этот давящий меня багаж и стал жечь. До того я никогда не жег столько бумаги в печке и удивился, что тетради, стопки листов почти не горят. А постоянно ворошить их кочергой было мучительно. Тогда я выкопал яму возле сортира, свалил оставшееся, поджег, но и это оказалось бесполезно. Края обгорали, и огонь затухал, не пробиваясь в толщу тетрадей, внутрь папок… Я завалил их землей, притоптал.
Малую часть того, за что мне было не совсем стыдно, отдал подруге Тане Тутатчиковой. Совершил этакое дарение. Она была одной из очень немногих, с кем я общался в Кызыле в те полтора года – между возвращением из армии и переездом сюда. Мы обсуждали книги – Сартра, Набокова, Миллера, Лимонова, Камю, Мамлеева. Она училась на четвертом курсе пединститута (единственного вуза в городе, куда можно было податься гуманитарию), а я поступил на первый, хотя мы были ровесниками, ходили в одну группу в детском саду. Она пересказывала нам во время тихого часа фильм «Легенда о динозавре».
В общем-то я согласен с теми, кто утверждает, что женщина не может быть другом мужчины. Но если речь об этом заводится, говорю: бывают исключения. У меня в жизни было два исключения, когда я именно дружил с девушками, не испытывая желания плотской близости. И главное, не чувствовал этого и в них. Нам интересно было разговаривать, спорить, мы радовались, когда наши оценки и взгляды совпадали. Старались друг друга понять.
Одно вот исключение Таня, второе – Лена Колесникова в Абакане. И тоже разговоры о Набокове, Миллере, Мамлееве… У многих литераторов и прочих творческих людей, наверное, в юности были подобные друзья и подруги. Которые сами не творили или творили от случая к случаю, но чувствовали творчество и этим помогали…
С Таней мы даже выпускали газету и начали писать сатирическую повесть. Газета называлась «Небездействие». Делали макет, наклеивая разные новости, заметки из студенческой жизни, рисунки, фотки, главы нашей повести на лист большого формата, а потом Таня на работе у своей знакомой делала несколько копий на редком в те годы ксероксе. Мы распространяли эти копии в институте.
Однажды знакомую начальство застукало на печати газеты, и газета наша прекратилась. Другого доступного множительного аппарата в Кызыле девяносто второго года мы не нашли.
Я давал Тане читать и свои вещи. Стихи ей совсем не нравились, а рассказы и повести иногда получали одобрение. Об одном отрывке, вернее, начале повести она так и вовсе сказала: «Это почти настоящее». Я до того, помню, одновременно и обрадовался, и испугался такой оценки, что повесть продолжать не стал – чувствовал, что на уровне этого начала писать дальше ее не смогу.
И вот накануне отъезда за Саяны принес Тане папку. Отдал. Кажется, это выглядело достаточно трагикомично, а может, и просто комично: вот, мол, еду в бессрочную ссылку, а может, и на каторгу, оставляю на память плоды своего творчества. Там уж, в деревне, на огороде, его наверняка не будет. Прощай.
А через пять лет, в июле девяносто восьмого, я примчался в Кызыл за этой папкой. Меня уже стали печатать в толстых журналах, мой мастер в Литинституте Александр Евсеевич Рекемчук, возглавлявший издательство «ПИК» (в котором вышла первая книга Ельцина «Исповедь на заданную тему»), сказал, чтобы я потихоньку собирал книгу. Я решил включить в нее раннее… ну, долитинститутское.
Таня к тому времени давно жила в Красноярске, папка оказалась у ее двоюродного брата Сергея Чередниченко. (Еще через несколько лет Сергей тоже поступит в Лит, опубликует вызвавшую довольно много откликов и даже споры повесть «Потусторонники», где появится персонаж по фамилии Сенчин, «пьяный в жопу», а потом уйдет в литературоведение и преподавание, кажется, во все том же Лите.)
Вернувшись тогда из Кызыла, я рассортировал содержимое папки. Большую часть оставил здесь, а меньшую взял с собой в Москву… В первую книгу вошли доработанные (к тому времени я уже более-менее научился дорабатывать) повесть и рассказ, написанные в девяносто втором. Потом одну повесть опубликовали в журнале «Урал» (был у них номер с вещами, которые писались в докомпьютерные времена), кое-что вошло в мой сборник «Наш последний эшелон».
Была еще повесть «Обратный путь», начатая в армии, законченная вскоре после дембеля. Я перепечатал ее на машинке, показал отцу (самое удачное я давал почитать родителям), который посоветовал кое-что переделать, кое-что добавить. Некоторые советы показались мне дельными. Я переделал, снова перепечатал… В девяносто восьмом дважды переписал с машинописи девяносто второго. Перепечатывать (у меня тогда была электрическая машинка «Самсунг») не стал. Не был доволен… А в две тысячи семнадцатом, уезжая из Москвы, я оставил и ту машинопись, и тетрадки со следующими редакциями. Оставил, как, в общем-то, и весь архив.
Года через два сюжет повести снова стал меня донимать: напиши, доделай. И тут как раз я предложил одному издательству сборник своих вещей, действие в которых происходит в Ленинграде/Петербурге. Там приняли, но сказали, что, если будет включен новый текст, гонорар окажется тысяч на двадцать больше, чем если это просто переиздание старого. Ну вот и нашелся повод написать «Обратный путь» заново – герой повести как раз возвращается в Ленинград, который только что снова стал Петербургом, со службы в погранвойсках…
Да, сюжет тот же, но язык наверняка другой, да и многих примет того времени в новом варианте недостает. И та машинопись, те тетради мне иногда снятся – кажется, в них осталось важное, невосполнимое. Как и в десятках других тетрадей.
(Хм, наверное, о каждой из почти двухсот опубликованных вещей в прозе, да и о каждой статейке я могу вспомнить историю. О том, откуда взялся сюжет или тема, как писал, где напечатали, были ли отклики.)
А большая часть
