Жить в Японии. Вообще жить.
Я морщу лоб. Нет, эту свою неспособность я обнаружила не в Японии, а именно в Токио. Столица выявила во мне это увечье, настолько серьезное, что у него даже нет имени. В детстве, в Кансае, у меня получалось и получается до сих пор. Это в Токио я как слетела с катушек, так и слетаю. Токийское ощущение амнезии – это, наоборот, какая-то форма гипермнезии: здесь я вновь обретаю в целости и сохранности безжалостную уверенность в собственном ничтожестве.
В пятнадцать лет я, как и полагается девочке-подростку, поссорилась с отцом. Он положил конец препирательствам одной фразой:
– Ты такая же, как я: ты ничто.
От возмущения я потеряла дар речи. Что он хотел сказать? Это он ничто? Это я ничто, как и он? Я так и не поняла эти нелепые, обидные слова.
Если бы отец сказал их по-японски, на нашем с ним общем языке, я могла бы уловить в них что-то прекрасное, внушающее надежду – высшее свершение японского небытия. Но тон перепалки не оставлял сомнений: он хотел меня умалить, принизить и, как ни удивительно, принизить себя самого.
То есть этот герой, спасший больше тысячи человеческих жизней, ловкий дипломат, знаток песнопений Но, ошеломительно образованный человек, считал себя нулем без палочки и ставил ту же оценку и мне. Откуда такое самоуничижение?
Истоков его я не знаю, зато знаю, что мне оно передалось. Ничего особо плохого в этом нет: худшая опасность, угрожающая писателю, – самодовольство. Но я бы все равно предпочла здоровое смирение тому головокружительному ничтожеству, на которое вечно наталкиваюсь и которое поселилось во мне главным образом из-за Токио.
Токио и отец. Отец всегда утверждал, что цель его жизни – стать послом в Токио. Он ее достиг и занимал этот пост на протяжении девяти лет: поразительно долгий срок объяснялся истинным, беспримерным призванием. Отсюда один шаг до отождествления Токио с отцом.
К тому же, не будь этого токийского провала, мне бы не пришло в голову печататься. Бывают и плодотворные унижения. Но двойственность от этого никуда не исчезает: я всем обязана городу, который ткнул меня носом в мою глубокую некомпетентность[61].
Пока я верчу в голове все эти поучительные мысли, мы с Пеп выходим из бара и бредем от витрины к витрине. Подруга меряет десятка два кимоно и наконец выбирает то, что ей подходит. Я на автопилоте высказываю свое мнение.
Пеп в восторге от своей покупки и так и остается в кимоно.
– Почему ты так одеваешься? – спрашивает она.
Я смотрю на себя: выясняется, что всю поездку я проходила в широкой черной рубашке, черной юбке-трапеции и тяжелых башмаках.
– Хочу выглядеть как Банана Ёсимото, – отвечаю я.
– Это кто?
– Знаменитая японская писательница.
– Ты на нее похожа?
– Нет. Но она мне очень нравится.
Мы ужинаем лапшой соба, и я провожаю Пеп в Нэриму. Возвращаюсь в гостиницу, радуясь, что в последний вечер в Токио не случилось еще какой-нибудь церемонии.
В номере я дочитываю “Наоборот”. Мне важно закончить чтение в Токио. Это тоже один из пунктов моего паломничества, хоть я и не могу объяснить почему.
Последняя ночь. Я стараюсь ни о чем не думать, мне больно. Сосредоточиваюсь на лежачем положении. Следующую ночь я проведу в самолете, мне будет недоступна такая роскошь, как вытянуться во весь рост. Что угодно, лишь бы не оставалось места отчаянию, ощущению провала и предательства: я опять покидаю Японию. И теперь уже не могу винить в этом родителей или роковые обстоятельства. Я уезжаю как взрослый, ответственный человек, это мой выбор – не оставаться здесь. Как мне примирить такое поведение с беспредельной любовью, связывающей меня с этой страной?
Опоследнем дне мне хочется рассказать во всех подробностях, он оставил четкое, приятное воспоминание. И в то же время мне стыдно, что в этот день я, уже заранее в трауре, вела себя так культурно. Алиса ведет нас в чудесный парк, название которого я отказываюсь вспоминать; она подготовила изысканный пикник. Нет другой такой внимательной подруги, как Алиса: она дарит нам подарки – нам, ввалившимся к ней без спросу и завладевшим ею на целую вечность. Судьба к нам благосклонна, погода прекраснее некуда, яркое солнце еще не приносит летнего жара. День 30 мая идеален, он не сможет внушить нам желание уехать.
После обеда мы все втроем валяемся в Безымянном парке, трава здесь нежная и ласковая. Как хорошо мы друг друга понимаем! Часы текут словно во сне. Алиса заражает нас своей глубокой гармонией. Пеп уверяет, что путешествие преобразило ее:
– В Париже я никогда не буду прежней.
Я делаю вид, что верю. Мои возвращения с незапамятных времен на сто процентов не оправдывают ожиданий, так что я воздерживаюсь от любых прогнозов.
Нам пора, мы идем в гостиницу за вещами. Я совсем не умею расставаться, стараюсь ускорить этот момент, просто чтобы заполнить его пустоту. Алиса вручает каждой из нас по письму.
– Вскроете, только когда сядете в самолет! – настоятельно просит она.
Оказывается, я плачу; Пеп подтрунивает надо мной и, насмехаясь, плачет сама. Мы обе смешны в своей сентиментальности. Я залезаю в такси, оно трогается, и Алиса смотрит нам вслед, пока мы не исчезаем из виду.
Пока мы блуждаем в своих эмоциях, водитель сообщает, что у нас спустило колесо.
– Мы на самолет не успеем! – говорит Пеп.
Я успокаиваю ее, у нас довольно много времени в запасе. Шофер рассыпается в извинениях. Я замечаю подруге, что спущенное колесо вовсе не означает, что мы испустим дух в Японии, но она еще больше расстраивается и нервничает. Лучшее доказательство, что ее парижская натура воскресает с бешеной скоростью.
Водитель снова надевает белые перчатки, мы потеряли от силы десять минут. Нынешний аэропорт Ханэда не имеет ничего общего со скромной постройкой, которую я видела тридцать лет назад. Он превратился в гигантский торговый центр, замаскированный под музей древней Японии. Мы с Пеп исследуем его по всем направлениям, изумляясь, что можно такое соорудить. Тратим последние иены на какие-то невероятные безделушки, крошечные зонтики в виде кроликов, кокетливых кукол в костюме техно-гейши, носовые платки, слишком странные, чтобы служить по назначению, несъедобные пирожные в виде Золотого павильона.
– Это в подарок, – оправдывается подруга.
Мы обе знаем, что никому все это не отдадим, нам будет немножко стыдно, к тому же нас слишком завораживают эти пустяки, то, что в Бельгии называется “не пойми что”, такого не пойми чего не найти нигде в мире, мы испускаем якобы преувеличенные радостные вопли, скрывая самое настоящее восхищение. Теперь наши жилища навсегда будут завалены коварными вещичками, чья притягательная сила иссякнет под слоями пыли, мы станем проклинать
