капроновой шляпе. – Жабры трещат! Берите пример, дети! Вечная с вами канитель: ложечку за папу, ложечку за маму…
Худосочное потомство кивало, боязливо переглядываясь, а я подумал, что учить прожорливости подрастающее поколение лучше всего на примере пираний, их недавно показывали в «Клубе кинопутешествий». Вот эти трескаю так трескают! Бегемота за десять минут до костей обгладывают.
Поспешно уплетая таявшее на глазах мороженое, я озирал окрестные красоты. Впереди мелькали между пальмами машины, мчащиеся по Сухумскому шоссе, дальше расстилалось бирюзовое море, а сзади, словно огромная спина многогорбого зеленого верблюда, вздымались горы: Иверская с остатком старинной башни, похожей на обломок гнилого зуба, и Афонская, у ее подножия виднелись ободранные купола бывшего монастыря.
– Я тебе говорил, что внутри Иверской нашли пещеру, даже несколько пещер? – спросил Ларик.
– Говорил. Кто нашел?
– Гиви. Мой друг.
– Альпинист?
– Нет, обычный пацан.
– Как нашел?
– Случайно.
– Провалился, что ли?
– Ну ты сказал! Там, наверху, дырка есть, ее всегда так и звали «Бездонная яма». Гиви спустился по веревке, а там пещера. Больше станции «Маяковская»!
– Откуда знаешь? Ты же в Москве никогда не был.
– Гиви был. Потом он снова туда спускался и нашел еще несколько пещер.
– А снизу проход есть?
– Старики говорят, был проход, монахи там свои сокровища спрятали, когда большевички пришли и стали грабить, а лаз камнями завалили. Знаешь, сколько у них золота было!
– Еще бы! Столько лет трудовой народ обирать.
– Совсем дурак? Кого монахи обирали? Они Богу молились.
– А золото откуда – из тумбочки?
Тут из-за деревьев раздались пронзительные крики: «Эгу-эгу-эгу-эгу-у-у», словно кто-то истошно жаловался на жизнь или звал на помощь.
– Что это? – Я вздрогнул, как от озноба.
– Павлин орет. Хочешь посмотреть?
– Видел в зоопарке. Ничего особенного – индюк с большим хвостом. А большевики никого не грабили, они у буржуев и попов отбирали то, что принадлежало народу. Это справедливо.
– Чужое брать – справедливо? Знаешь, сколько у моего деда земли оттяпали? Раньше вся улица Орджоникидзе наша была до футбольного поля…
– И что, твой дедушка сам все это возделывал? Тут целый колхоз нужен!
– Зачем сам? Он людей нанимал.
– Батраков! Значит, твой дед был эксплуататором.
– Кем-кем? А по хо-хо не хо? – Ларик всерьез насупился и сжал кулаки.
– Слушай, неужели это золото никто не искал? – я поспешил сменить опасную тему. – Ты читал «Тома Сойера»?
– Нет, и не собираюсь. А золото, ежу понятно, искали – только без толку. Хорошо монахи его заховали. Я думаю, если найти сокровища, тогда даже на белую «Волгу» хватит, Пахана можно будет вылечить…
– У нас медицина бесплатная.
– Ну да, у вас, может, в России и бесплатная, а у нас здесь – еще какая платная. К врачу без трешника не ходи. Полезешь, если что, со мной в пещеру?
– Полезу… – неуверенно кивнул я. – А фонари-то у тебя есть?
– Найдем!
Тут я увидел Гогу, он прохаживался вокруг клумбы и по-хозяйски озирал парк в поисках женских достопримечательностей. Глядя на него, я понял, откуда у моего друга взялись новая походка и благородная сутулость: юный князь старательно подражал этому пижону, одетому с ног до головы в импортные шмотки, включая джинсовую кепочку с пуговкой на макушке и наручные часы размером с банку гуталина.
– А почему у него прозвище Немец? – спросил я, кивая на фирмача.
– Люди разное говорят… Вроде он учился в школе с немецким уклоном и запросто шпрехает с интуристами в Пицунде. Но Сиропчик где-то разнюхал, что у него отец был немцем.
– Фашистом? – оторопел я.
– Ты только ему такое не ляпни – на перо поставит. Почему сразу фашист?! Пленный. Они в Гудауте госпиталь строили, даже зарплату получали и паек… Мурман сначала сестру знать не хотел, но потом… Тихо!
Гога заметил нас, кивнул, неторопливо подошел, подсел на скамейку, овеяв запахом неведомого одеколона, потом лениво, точно делая одолжение, пожал нам руки.
– Отдыхаем? – Пижон улыбнулся, и я заметил, что зубы у него скошены вовнутрь, как у щуки.
– Так, прошвырнуться вышли… – со значением ответил Ларик.
– Что-нибудь интересненькое видели?
– Нет, ничего особенного. Как там эта… Оля из Курска?
– Все Оли – дуры. Работаю. Уже вроде млеет… – Он усмехнулся и самодовольно пригладил тщательно подбритые рыжеватые баки.
– Ништяк! – потер ладони Суликошвили-младший. – Не сорвется?.
– Не должна. Она же из Курска… Значит, курица!
– Мамаша-та кайф не обломает? – спросил юный князь, шевеля ноздрями.
– Нет. Ей пофиг. Она в кино на последние сеансы с каким-то язвенником ходит. Личное счастье кует. Послезавтра поведу цыпу в пещеру.
– Туда? – Я кивнул на Иверскую гору.
– Шутишь? Я же не самоубийца. К Симоновой келье пойдем. Рядом. Речка шумит. Природа шепчет. Вечером ни души…
– Это там, где апостол жил? – уточнил я, вспомнив разговор в поезде.
– А ты, москвич, петришь… – Немец с интересом посмотрел на меня светлыми выпуклыми глазами. – Классные окуляры! – оценил он мои очки. – Импорт?
– В «Березке» взял, – повторил я свою дурацкую легенду.
– Беру! За чирик. – Он вынул из нагрудного кармана мятую красную бумажку.
– Юрастый мне обещал! – отстранил его руку Ларик.
– Да, обещал, – поспешно подтвердил я, провожая взглядом десятку.
– Как знаешь… – Пижон спрятал деньги, поднялся со скамейки, лениво потянулся и вдруг застыл в стойке, так напрягается Рекс, если обнаруживает поблизости голубя или другую птицу, даже воробья.
– Эту цыпочку я уже видел! – Гога зубасто улыбнулся. – Кто такая? Почему не наша?
Я посмотрел в ту же сторону, и сердце мое упало: Зоя, присев на корточки у самой воды, кормила с руки осторожного черного лебедя. Рядом паниковала тучная мамаша в мешковатом платье, а подтянутый Михмат в белых шортах и майке с изображением Эйфелевой башни явно был готов немедленно свернуть шею водоплавающей твари, если та покусится на его любимую падчерицу.
– Мама, это совсем не страшно! – убеждала она, отламывая кусочки от булки и угощая лебедя. – Покорми! Он такой красивый!
– Нет-нет-нет! Даже не проси! Они все кусачие и щипачие! Я-то знаю…
Девушка отдала прожорливой птице последнюю корку, распрямилась и сама – в коротеньком светлом сарафанчике с тонкими бретельками – стала похожа на маленького лебедя из балета, который без конца передают по телевизору.
– А вот это очень интересно! – Немец прищурился, оценивая. – Из новеньких… Где же я их видел?
– На вокзале. Вчера приехали, – подсказал я.
– Точно! Ты-то откуда знаешь?
– Я с ними в одном вагоне ехал.
– Из Москвы?
– Да.
– Ну, эта кубышка, ясен хрен, – мамаша. А вот рядом кто? Для отца слишком молодой, хотя всякое бывает…
– Отчим, – гордясь осведомленностью, доложил я.
– Плохо. Будет под ногами путаться, – задумчиво произнес Гога. – Знаем мы таких отчимов. Проходили. Ну, да что-нибудь
