казалось вначале, и воспоминание о холодильнике, полном продуктов, а подали нам один салат. «Дааа…, – многозначительно покачала головой бабушка, – не таким Алика растили. У нас жадных не было, мы последним друг с другом делились. Это все Рина. Недаром у нее детей нет».
Мы все промолчали. Гнев мог запросто перекинуться на любого, кто рискнул бы подать голос.
В поезде проводница посмела поинтересоваться, когда мне исполняется семь. Не успела я сказать, как меня заранее научили, что в ноябре мне будет семь (не десять, как на самом деле) вмешалась бабушка. Ей, как раз, надо было вылить на кого-то накопленное недовольство. «Когда ей семь будет? Вы что не видите, ребенок не в себе? Вам какая разница, когда семь? Вы издеваетесь что ли? Ясно же, дошкольник, что еще надо?»
Проводница уважительно закивала и отошла. «Пристали тоже! Вас еще не хватало! Когда семь? Мне бы ваши заботы. Тьфу, будьте вы все прокляты, ни дна вам ни покрышки!»
Таким и запомнился мне Минск, город из моих снов, город моих игр, город-декорация моего детства, как будто под мирным солнечным слоем, остался тот, другой, я очень хорошо его видела, он проступал, как один пласт обоев из-под другого, более старого. Я в очередной раз убедилась, война никуда не делась из этого города, просто поглубже спряталась.
Вкладыш
Мы вернулись в Ленинград и начался новый учебный год.
После надписи на доске Лена + Дима = SEX наша дружба с Димой дала трещину. Да и вообще, мое доверие к одноклассникам было с тех пор сильно подорвано. Кто это написал? Я украдкой вглядывалась в лица. Может золотогривый жеребенок Вера Афанасьева? Или вечно плачущий Дима Данилин? Или Антон Петров, мучимый ревностью? Или прокуренная насквозь Наташа Степанова? Или рисующий шестерки в огне Максим Шумилов? А может быть Катя Хасанова, у которой закончились все африканские шарики, а заодно ручки, пеналы и тетрадки с другой планеты? Я не знала. Я чувствовала, что шестнадцать пар глаз моих одноклассников внимательно следят за нами с Димой, и мне теперь постоянно было стыдно.
Как-то я попросила у Димы вкладыш от жвачки Turbo, в долг, на недельку. Я рассчитывала, что он или забудет, или подарит его мне. Но как по календарю, ровно через неделю Дима стал интересоваться, где вкладыш.
– Потеряла, – сказала я.
Мне понравилось это чувство, взяла и отрезала и летишь вниз с горы. Только ветер свистит в ушах, и назад не вернуться.
– Как потеряла? – не понял Дима.
– Вот так взяла и потеряла!
– Ну тогда, поищи, может он найдется.
– Нет, – сказала я, – не найдется!
– Я не буду с тобой дружить, – сказал Дима, – если ты его не вернёшь.
– Значит, не будем, – подытожила я.
Вот так, я впервые бросила мальчика в десять лет.
На собрании папа Димы констатировал: «Дима сказал: «Не хочу ходить в эту школу, дружить там больше не с кем». А раньше он дружил с Леной. Поссорились они, что ли?»
«Поссорились? – переспросила Мария Давыдовна (наша очередная новая классная), – А что, они дружили? Они как дрались, так и дерутся все перемены напролет. Дима, Лена, и помогает Оля. Имейте ввиду, я сразу всех предупреждаю, я не разнимаю их драки, пусть все дают сдачи сами». Тут все родители загалдели, особенно девочек:
– Как сдачи?
– Вы с ума сошли?
– Девочкам драться?
– Да, драться, – сказала Мария Давыдовна, – лучше начинать уже сейчас! Вы криминальную хронику вообще смотрите? Вы понимаете, где вы живете? Пусть учатся защищать себя! Потому что, кроме как на себя, рассчитывать не на кого!
Родители разошлись возмущенные, а бабушка осталась довольна. «Эта старая еврейка говорит дело, – сказала бабушка. – Рассчитывать не на кого». Рассчитывать, и правда, было не на кого. Месть моего бывшего возлюбленного оказалась страшна. Дима с тех пор, как перестал считать меня своим другом, решил вообще не сдерживаться и даже один раз спустил меня пинком с лестницы. Я летела целый этаж кубарем и три дня провела дома с компрессом на колене. Но вообще обычно мы с Олей не отставали и давали сдачи, как нам велели.
Мне не было жалко нашей дружбы с Димой. Вкладыш от Turbo лежал на моем письменном столе и покрывался пылью, никому не нужный. Сначала я думала сохранить его на память, но потом он просто смешался с другими вкладышами.
Но никуда не делось это чувство свободы и падения. Этот полет вниз нельзя было ни с чем сравнить.
Пруд
Поздней осенью пропал муж школьной медсестры. Медсестра жила в нашем доме, в последнем подъезде у самого пруда.
Муж нашелся только весной, когда в пруду растаял лед. Водолазы вытащили мужа из-под воды, и милиция провела опознание. Все жители соседних домов внимательно наблюдали за водолазами. Бабушка тоже наблюдала и качала головой.
«Давай, давай, Лена, бегайте с Олей по прудам. Взрослого человека утопили, а вас пигалиц – раз плюнуть. Добегаетесь, вместо того, чтоб уроки делать».
Для справедливости стоит отметить, что наш пруд и до этого события регулярно забирал жителей Удачного проспекта. Он всегда считался плохим и гиблым местом. Однако, всех соседей тянуло к пруду как магнитом. Людей, конечно же, в основном манил остров. Он, как мираж, мерцал в середине пруда и сулил не доступные на берегу радости. Поэтому, на остров пытались попасть круглый год, летом – вплавь, вброд, даже на байдарках и самодельных плотах, зимой – на лыжах, коньках, санках и, естественно, пешком. Пруд не делал исключений и забирал людей во все времена года, даже суровой зимой. Были в пруду такие участки, которые не замерзали при самой низкой температуре. Эти участки каждый год появлялись в разных местах. Поэтому, катание на лыжах, санках и коньках, ловля рыбы в полыньях, любые безобидные прогулки, зимой также становились чем-то сродни русской рулетке. Все знали, что любое приближение к пруду может стать роковым. Однако, это никогда не останавливало от всех вышеперечисленных активностей отважных жителей Удачного проспекта.
Тем более, до официально выловленного мужа школьной медсестры, не существовало никаких подтверждений, что люди пропадали именно в пруду. В нашем районе, что ни говори, была масса вариантов, где еще можно пропасть.
Однако с той весны водолазы стали регулярно обследовать наш пруд, сразу после
