в любом месте на территории или за ней мне не хотелось, это мы и у себя в Сосновом могли, хоть на участке. Смысл состоял именно в том, чтобы попробовать играть через сетку, потому, что сеток в Сосновом, в принципе, не наблюдалось нигде, даже на футбольных воротах.
В доме отдыха, кроме меня, отдыхали и другие дети, я даже познакомилась с одной девочкой по имени Вика. Однако наши графики не совпадали. Все дети в доме отдыха целыми днями болтались на единственной лазилке на территории. Чем были заняты их родители, помимо кидания предметов через сетку, никто не знал. Но вместе детей и родителей я вообще не видела, они даже ели порознь. Как будто нарочно избегая друг друга. Так вот, чтобы дружить с детьми, мне тоже пришлось бы болтаться с ними на территории. И хотя мы с родителями не делали ничего особенно интересного, у нас, в отличие от всех остальных, проходил особый отпуск свободы и небывалых приключений без бабушки, а сидеть на территории я могла и в нашей «Ласточке». Поэтому, в компанию детей я вливаться не стала.
По итогу, из невероятных приключений, единственное, что с нами произошло, это то, что мы все-таки промокли до нитки под дождем, заблудились в лесу и пропустили обед и дневной сон. Но такие истории регулярно случались с нами и в Сосновом, и в городе, когда мама с утра смотрела на небо и объявляла, что дождя точно не будет. У мамы с дождем всегда были особые отношения.
Так и пролетели девять дней.
На память осталось общее фото всех отдыхающих этой смены, которое сделал сотрудник «Голубого озера», и которое всем продавали при сдаче ключей.
Папа возмущался и пытался отказаться:
– Жанна, ты пойми, это же бизнес! Не надо давать им зарабатывать!
Но мама отстояла фото:
– Сеня, это – память!
Кроме памяти в виде фото, мы еще везли несколько вязанок сушеных грибов.
«Ну, – думала я, – хоть не с пустыми руками, а то и правда, какая-то бессмысленная бы вышла поездка».
На прощанье девочка Вика, с которой я познакомилась в первый день, и которую видела потом только мельком в течении девяти дней, написала мне на салфетке свой домашний номер, со словами : «Звони, когда будешь в городе».
«Видимо, тоже не хочет уезжать с пустыми руками», – догадалась я и тоже дала наш телефон.
Конечно, мы ни разу не созвонились.
По приезду в Сосновое выяснилось, что кроме грибов и фото, у нашей поездки есть еще один существенный итог. Бабушка первым делом потащила меня взвешиваться и проверяться на вши. «В такой антисанитарии жить, – возмущалась она, – в детское учреждение привезти вшей и блох, позор!»
Но, вшей и блох, на удивление не нашли, зато выявили убыток веса на целых (!) два килограмма. С тридцати обратно на двадцать восемь! Бабушка орала так, что ее было, наверное, слышно на станции, которая располагалась в двадцати минутах от лагеря.
– Два килограмма потеряла за девять дней! Будьте вы прокляты с вашей Лугой! Больными руками я выкармливала этого ебеночка, этого дистрофика , чтоб вот так за девять дней потерять два килограмма. В десять лет – двадцать восемь килограмм! Да так в войну не весили! Что скажут в школе? Кто тебя возьмет замуж, тощая уродина? Один нос торчит!
– Симочка Борисовна, пожалейте себя, – уговаривала врачиха Марина Викторовна. – Ну, двадцать восемь и двадцать восемь, сейчас наберет, еще не конец лета, зато вшей нет, я тщательно проверила.
– Вшей нет! А вшам есть нечего на этой тощей башке! Нет, Марина Викторовна, я это лето не переживу, запомните мои слова, это последнее мое лето, тут меня и похоронят!
Минск
К концу лета родители так воодушевились успехом первой поездки, что решились на вторую. Однако, эта поездка, после серьезного инцидента с моим весом, который упал на целые два килограмма, уже не могла быть настолько самостоятельной.
Нас давно звали в Минск бабушкины родственники.
У бабушки была до войны большая дружная семья. Несмотря на то, что родители рано умерли, бабушка всю жизнь поддерживала дружбу с братьями и их семьями.
Один из племянников бабушки Алик, женился на девушке по имени Рина. Рина встретила войну маленькой девочкой и всю ее провела, прячась одна в подвале, где питалась гнилой картошкой. Рина выжила, но осталась как-бы недоразвитой, то есть внешне она выглядела как обычная девушка, но родить ребенка не могла, женские органы у нее остались от голода детскими. Она долго скрывала этот факт от своего жениха Алика, боялась, что он ее бросит, но когда он уже женился на ней, рассказала.
«А я и сам не хотел детей, – сказал Алик, – так что, я даже рад, если, конечно, уместно, так выразиться».
«Так и живут только для себя, – осуждала бабушка. – Рад он! А кто ж был бы не рад! Знала бы я, что за колорадские жуки эти дети! Но обратно уже вас не запихаешь! А ты, Лена, имей ввиду, что бывает от голода!»
Вот, собственно, Алик и звал нас всех навестить их в Минске. И звал очень давно.
Ехать решили прямо перед началом школы. Бабушка в это время уже освобождалась от работы в лагере. Мне скоро исполнялось десять лет, но билет на поезд мне взяли бесплатный, как дошкольнице: «Где вы таких школьников видели? Только в блокаду!»
Поезд, другой город, богатые (а Алик и Рина позиционировались именно как богатые) родственники. Все это снова смахивало на приключение. От прошлого приключения в Луге я уже отошла, осталась только гордость, что мы с родителями справились, продержались, не загнулись от голода и грязи. Новое приключение сулило быть более безопасным, с нами, как гарант порядка, ехала бабушка.
Про Минск я знала больше, чем про родной Ленинград. Про бабушкину семью. Про то, что бабушкины родители держали до революции ателье по пошиву одежды и обуви, про то, что когда бабушке было два года, ее мама умерла от заражения крови (порезала палец и продолжала стирать и делать домашнюю работу), а когда бабушке было девять лет, умер ее отец. Но до этого он сильно болел, и ему дали второе имя. И это помогло, но только на время. Про мачеху, которая забрала бабушкино приданое своим дочкам, и выходить замуж бабушке пришлось в ночной сорочке. Про
