21
Снег лег на гору Сан-Примо. Солнце больше не показывалось. Я проснулся раньше обычного, около восьми утра. Из окна были видны белые склоны и вершина, едва различимая в окружающем мареве. Но в Белладжо снег не выпал. Было сухо – холодно, но сухо. У меня на верхней губе с правой стороны выскочила простуда, не знаю уж почему. Я чувствовал себя хорошо и был вполне здоров. Этой ночью громко мяукали кошки – кошек тут часто было видно, но чаще по вечерам, когда они крадутся себе где-то в кустах. Думаю, им тут на холме раздолье – много птичек. Я сделал себе кофе и вышел наружу. Потом вытащил наружу еще и стул и сел.
Перед старым кривым каштаном во дворе стояли в одинаковой позе старик и молодой парень, держа руки за спинами, и очень серьезно о чем-то говорили. Парень время от времени проводил рукой по древесной коре, с северной стороны поросшей густым зеленым мхом. Рядом с ними на земле, у самого дерева, стояло некое хитрое устройство со шкалой и цифрами, и от него к стволу тянулись провода. Что-то было не так с этим старым деревом. Особенно обеспокоенным выглядел молодой – он оглядывал листву. Пожилой тоже беспокоился – он смотрел на показания их прибора и качал головой. Я подошел к ним и тоже сложил руки за спиной. Если не считать того, что дерево росло неровно, оно, на мой непросвещенный взгляд, выглядело вполне нормально. Лишь ствол странно перекручивался от корней до кроны, в одном месте на нем зияла длинная щель; листья на дереве еще были – большие, желтые и сухие. Парень объяснил, что дерево всё-таки болеет и что это ставит под угрозу другие деревья вокруг. Я покивал головой, хотя не могу сказать, что понял каждое слово – понял только, что они вроде докторов, которые лечат деревья, то есть растения вообще, но главным образом деревья. Я спросил, значит ли это, что дерево срубят. Они в ответ сказали, что пока не знают – может, еще и не нужно будет рубить. Получается, подумал я, каштан всё-таки сначала попробуют вылечить. Доктора сели в свой грузовичок и уехали. На дверях машины было изображено дерево и что-то написано большими зелеными буквами по-итальянски. Что-то вроде лесной скорой помощи. Я еще ненадолго задержался у этого дерева, ведь всегда тяжело, когда ты болен – и одинок. Сюда бы еще одно дерево посадить, рядышком, чтоб им вдвоем было нескучно. А потом синичка прилетела и села на одну из веток, и я решил, что теперь могу идти.
* * *
В эти дни на виллу приехал еще один человек – художник из Детройта по имени Карл Диливер. Во время обеда он во всеуслышание объявил, что он-де знаменитый художник из Детройта, но, наверное, о нем тут не слышали и поэтому он намерен нам помочь осознать масштаб его таланта. Тут же стало ясно, что с этим типом будут проблемы. Он говорил не умолкая, при этом махал руками и постоянно аплодировал сам себе. Я сидел за столом и спокойно обедал – и вдруг мимо меня, рассекая воздух, пролетела вилка. Вилку эту не удержал в руке во время своих декламаций знаменитый художник Карл. Он замер в испуге, прикрывая рот рукой, потемнев лицом и вжав голову в плечи. Но его молчание длилось недолго – болтовня скоро возобновилась. Потом он рассыпал по полу хлебные палочки. Грегорио с Махатмой переглянулись, и я на секунду подумал, что сейчас Грегорио влепит ему затрещину. Конечно, не влепил: ему не хотелось потерять работу на вилле. Махатме же пришлось поднимать хлебные палочки с пола, бубня себе под нос что-то на родном языке. Поднявшись, Махатма смерил художника Карла таким взглядом, что мама не горюй. Я и раньше видел людей с темной кожей и черными глазами, конечно, но такого лютого черного взгляда не видел никогда. А знаменитый художник Карл смотрел в потолок, постоянно поправлял указательным пальцем очки на переносице и вещал с апломбом драматического актера, не глядя на нас, простых смертных.
– О, я так медленно ем! Это блюдо… ах, это блюдо такое горячее! Я всегда ем медленно, понимаете, это моя старая добрая привычка. А знаете, там, в соседней комнате – знаете ли вы, что там, в соседней комнате? О, там выставлена картина Лукаса Кранаха, шестнадцатый век! Дорогое, очень дорогое полотно, я точно знаю. Хотя, признаюсь вам, лично я очень далек от того, что он писал, я не разделяю его стиль, его манеру и восприятие, мы слишком разные творцы, он и я. Но, господа, это всё же Лукас Кранах! О, как вы все быстро едите, я еще даже не начал!..
Карл всё разглагольствовал, но его никто не слушал, кроме меня – мне было забавно. Все спешили поскорее разделаться с едой. Художник Карл замолк на пару секунд, что-то съел, а потом громко воскликнул:
– О, мороженое! Я люблю мороженое! Просто обожаю! Тут всегда подают после обеда мороженое?
Грегорио толкал перед собой тележку, на которой стояли креманки с мороженым, и вид у него был такой, словно он сейчас в одну креманку плюнет. Карлу никто не ответил. Мне было смешно, поэтому я откровенно посмеивался, пока Махатма не посмотрел на меня своим свинцовым взором. Все были очень серьезны. Господин Брайтон ел быстро и смотрел прямо перед собой, не проронив ни слова. Господин Сомерман слишком сердито отказался от мороженого, хотя вообще-то он его обожает. Знаменитый художник Карл успел заметить, что я слушаю его и улыбаюсь, и теперь был на меня зол. Посмотрел на меня мрачно пару секунд, потом демонстративно отвернулся и сказал господину Брайтону:
– Знаете, что я сделал в студии сегодня ночью?
– Понятия не имею, – отрезал господин Брайтон.
Художник Карл наклонился к уху господина Брайтона, и по всей столовой раздался его взволнованный театральный шепот: «Сжег кое-что из своих старых работ!»
Господин Брайтон отодвинулся от него, вытер рот салфеткой, бросил ее в тарелку и встал из-за стола. Другие тоже приготовились уйти, но, перекрикивая шум отодвигаемых стульев, Карл возопил: «Это мой символический жест!»
Все потихоньку покидали столовую. Карл тоже встал и пошел со всеми, продолжая вещать на ходу: ему нужны были слушатели. Я остался за столом в одиночестве: пил вино и смеялся себе под нос.
– Чего ты смеешься? Видишь, у человека не все дома! – сказал Махатма.
– Да я ничего против не имею, на вилле
