придали черному чаю изумительный свежий аромат, ставший идеальным заключительным аккордом свадебного пиршества.
В качестве сладких сувениров для гостей я испекла капкейки из бататовой муки, начиненные фасолевой пастой. Кисточкой, смоченной в растворе красного пищевого красителя, нарисовала на поверхности кексов улыбающиеся румяные лица. В каждую коробочку я положила по два кексика, символизирующих маму и Сюити-сан. «Вот бы они продолжали так улыбаться еще много лет подряд», — молилась я, аккуратно нанося красные линии и точечки.
Конечно, в одиночку я никогда не сумела бы наготовить столько еды. Если бы не помощь соседей, никакого свадебного пира не было бы. Только в процессе подготовки к банкету я отчетливо осознала, насколько важную роль мама и бар «Амур» играли в жизни этой горной деревушки.
Одного взгляда на маму было достаточно, чтобы понять, чем она больна. Думаю, именно поэтому жители деревни прониклись к ней сочувствием и не пожалели ни сил, ни времени, чтобы помочь с подготовкой к приему. И что это был за прием!
Все были очень счастливы, особенно мама и Сюити-сан, который не отходил от нее ни на шаг. Глядя на лучезарно улыбающуюся мать, я понимала: она прилагает неимоверные усилия, чтобы просто держаться на ногах. О том, чтобы воздать должное какому-нибудь угощению, речи не шло. Тем не менее мама внимательно смотрела на преобразившуюся Гермес и, думаю, была рада, что ее дорогая питомица никуда не исчезала, а лишь изменила форму существования. Я с трепетом думала об этом, глядя на пустые блюда на столе, сверкающие в лучах послеполуденного весеннего солнца.
Мне хотелось бы сохранить как можно больше воспоминаний об этом особенном дне, но я понимала: если начну запечатлевать в памяти мгновение за мгновением, то могу и не выдержать. Память о таких бесценных днях я храню в надежном месте — в своем сердце, где никто до них не дотянется. Где они не выцветут на палящем солнце. Где ветер и дождь не причинят им ни малейшего вреда.
Вскоре случилось неизбежное. Мама отошла в мир иной.
Воссоединение с первой любовью — человеком, которому она была верна всю свою жизнь, — бракосочетание и замужество, пусть даже продлившееся считаные недели, истощили остатки ее душевных сил. Казалось, собственный дух даровал ей прощение и освобождение. До самого конца моя мама оставалась счастливой и красивой молодой женой.
Не имея ничего, что могла бы отдать маме с собой на небеса, я положила в ее гроб свой блокнот. В основном на его страницах содержались мои реплики в адрес гостей ресторанчика, а также немногочисленные записи редких бесед с матерью. Тем самым я отдавала ей свои слова, которые не сумела произнести вслух.
После ее кончины я осталась в доме одна, если не считать дедушки Филина. И каждую ночь вспоминала то, что произошло ночью накануне свадьбы.
Я сожалела о своем поступке. Это сожаление было даже сильнее, глубже и тяжелее, чем горе, которое я испытывала в связи с маминой смертью.
Мама так хотела, чтобы я поговорила с ней, но я не смогла издать ни звука.
«Трусиха, заячья душа, лицемерка», — с презрением повторял мой внутренний голос.
Я знала, что нет смысла сожалеть о том, чего уже не изменишь, но не могла перестать. Не могла не думать о том, что больше никогда не увижу маму. Даже если голос вернется ко мне, мама его не услышит.
Это самобичевание продолжалось еженощно. Я была не в силах заснуть, пока не заухает дедушка Филин.
С того дня, как мамы не стало, «Улитка» стояла на замке.
Исполняя волю матери, на другой день после похорон я раздавала прошутто из мяса Гермес друзьям, знакомым, а также волонтерам, которые помогли организовать свадебный прием. Тех, кто жил далеко, взял на себя Кума-сан, остальных я сама объехала на «Улиткомобиле».
В отличие от моего сердца, никак не желавшего смириться с тем, что жизнь продолжается, смена сезонов в природе шла своим чередом. Цветы сакуры на ферме опали, деревья зеленели пышной яркой листвой, но у меня в груди словно зияла большая дыра, и я ни на что не обращала внимания.
Вечером я поехала к Сюити-сан. После женитьбы на маме он формально стал моим отцом и я должна была бы обращаться к нему именно так, но они с мамой сказали, что я могу называть Сюити-сан, как привыкла. В квартире, которую он купил неподалеку от больницы, где работал, они жили с мамой после свадьбы. Сюити-сан организовал пространство так, чтобы маме было удобно: комнаты безбарьерные, в коридоре, ванной и кухне на стенах предусмотрены поручни, чтобы облегчить маме передвижение.
Сюити-сан полностью поседел и, казалось, состарился в двадцать раз быстрее, чем среднестатистический человек. Это неудивительно, ведь он пережил столько всепоглощающих чувств — от радости и восторга до печали и утраты — за какие-то несколько месяцев.
Я низко поклонилась Сюити-сан и протянула ему прошутто, в приготовление которого вложила безмерную любовь. Когда мы устроились за чашкой чая, среди прочего Сюити-сан повел разговор о моей бабушке.
Выяснилось, что моя бабушка, как и Метресса, любила влиятельного политика, у которого были жена и дети. Бросив малолетнюю дочь — мою будущую мать, — бабушка сбежала с этим мужчиной, и потому мама росла неприкаянно, мыкаясь то по семьям родственников, то по детским домам. Хотя впоследствии бабушка и мама встретились и помирились, мама желала, чтобы ее собственной дочери не пришлось кочевать по стране, и потому открыла бар «Амур» совсем рядом с домом.
«Бабушка не смогла дать своей дочери материнскую любовь, и эту любовь она подарила мне, — поняла я, и у меня похолодело в груди. — Ну почему я узнала об этом только сейчас?!»
К вечеру я так устала, что сходила в душ раньше обычного и улеглась в постель. Я пока не знала, когда снова открою ресторан. И не исключала, что вообще брошу эту затею. В конце концов, мамы больше нет и в этой деревне меня ничто не держит.
Глаза начали слипаться, и к тому моменту, когда дедушка Филин издал первое «у-ху!», я почти спала. Сквозь полудрему слушая знакомое уханье, я поймала себя на мысли, что теперь дедушка Филин — вся моя семья. «Как же хорошо, что он здесь», — порадовалась я, ощущая приятное расслабление.
— У-ху! У-ху! У-ху! — ритмично повторял хранитель.
Ухнув в девятый раз, он умолк. Я насторожила слух и подождала минуту, однако десятое «у-ху» так и не раздалось.
Я встревожилась. Может, с дедушкой Филином что-то стряслось? А вдруг на чердак пробралась змея и
