она обожгла его, оставила огненный отпечаток, который продолжал гореть, был её огненным изображением. Теперь, когда она стояла рядом, Ядринцев мог сравнить изображение с подлинником.
От её переносицы разлетались тонкие тёмные брови, и она их хмурила, не давая улететь. Линия носа была осью безупречной симметрии, делала лицо красивым и холодным, отточенно правильным. Губы тревожно сжаты, в них невысказанное огорчение. Казалось, её постоянно удерживают, не пускают, она пребывает в неволе. Но в глазах, когда она их поднимала, светился порыв к восстанию, к бегству из неволи, к безумному поступку. Порыв, который не давали ей совершить, обнаруживал себя в танце.
– Я любовался вами, – повторил Ядринцев. Смотрел не в глаза, а на маленькое ухо с крохотным изумрудом в золотой оправе.
– Не мудрено, Ваня. Её пируэты приводят в восторг самых пресыщенных гурманов. Они зовут её на свои ночные вечеринки. Ирина танцует на столах, разбивает вдребезги бокалы с шампанским! – Ушац брызнул пальцами, показывая, как летят осколки. Ирина сжала губы. О ней говорили то, что она не хотела слышать. Но её продолжали огорчать. – Мы, слава богу, порываем с этими куртуазными вечеринками, с капризными банкирами и дурными сенаторами. Ирину ждёт великолепное будущее. Не правда ли, дорогая? Настоящий взлёт! Специально для Ирины написан мюзикл «Исход». Необычайное произведение! Библейская музыка двадцать первого века! Ирина будет танцевать «Еврейскую мечту»!
– Должно быть, вы, Ирина, хорошо знаете Священное писание? Вы будете танцевать Саломею? – Ядринцев чувствовал больную зависимость Ирины от Ушаца.
– Причём здесь Саломея? «Еврейская мечта» – это сущность, которая появилась раньше еврейского народа. Сначала появилась «Еврейская мечта», а потом еврейский народ. Мечта явилась Моисею. Моисей шёл за Мечтой, выводил свой народ из «плена египетского». Народ шёл за Мечтой по пустыне к «обетованной земле». Мечта переводила евреев через Чёрное море. Она подняла Моисея на гору Синай, и он говорил с Богом. Мечта укрепляла евреев в битве с ханаанами и держала солнце на небе, пока не пришла победа. Мечта владела Соломоном, построившим Храм. Мечта являлась еврейским пророкам и озаряла их разум. Ирина будет танцевать «Еврейскую мечту». На премьеру съедутся все евреи земли, и мюзикл «Исход» из Праги переедет на Бродвей.
– Но почему, Ирина, вы не можете танцевать в России «Русскую мечту»? – Ядринцев хотел, чтобы она растворила сжатые губы и заговорила.
– Да потому, что в России нет и не будет никакой Мечты! – Ушац торопился ответить, не позволяя Ирине заговорить. – Намечталась матушка-Русь! Всё! Конец! Никакой империи! Никакой мировой революции! Никакой Святой Руси! Никакого пророка Пушкина! Никакого Достоевского! Один кукиш, который Россия показывает миру, а мир с отвращением отворачивается! – Ушац говорил так жарко, будто у него собирались отнять самое драгоценное, а он не отдавал. Ядринцеву чудились в этой неистовой вспышке ненависть и обожание, перетекавшие из одного в другое. И всё та же воля к разрушению, которая только что превратила изысканное изделие из бересты, травы и соломы в мусор.
– Ну, где, где оно, твое Русское чудо? Где твой райский сад? Одни пни, из каждого изготовлена плаха, и на одном из пней, Ваня, твоя отрубленная голова! – Ушац провел ладонью по горлу столь резко, что оставил красную, похожую на порез, полосу. – Уезжай, Ваня, пока не поздно! Евреи совершили из России исход, как наши предки из «плена египетского». Но унесли с собой не серебро фараона, а саму Россию! Евреи унесли из тлетворной России Россию благоухающую и тем сберегли её для мира. Ваня, уезжай! Мюзикл «Исход» нуждается в твоем таланте. Ты получишь европейскую и мировую известность!
– Уведите меня отсюда, – Ирина коснулась руки Ядринцева и подняла плечо, заслоняясь от Ушаца.
– Ну вот, опять я что-то не то сказал! – Ушац молитвенно раскрыл ладони, возвел глаза и захохотал астматическим смехом.
– Уйдём отсюда, – Ирина пошла от столика, увлекая за собой Ядринцева.
Ушац, продолжая смеяться, крикнул вслед:
– Велиникина, не забудь про ночную вечеринку у Костоньянца! Ты танцуешь. Деньги я получил!
В вестибюле, подавая Ирине шубку, Ядринцев задержал ладони на её плечах, услышал сквозь мех, как она замерла, а потом вздрогнула.
Они вышли из музея. Был вечер, кругом сверкало. В воздухе летела морозная пыльца, и в каждой пылинке переливалась Москва. Фары машин превратились в белые туманные кресты, и казалось, по улице движется шествие огромных крестов. Вывески и рекламы окружало туманное зарево, алое, голубое, жемчужное, будто на стенах проступили огненные письмена. Оранжевые фонари свисали из неба, как волшебные плоды. «Ударник» в морозной дымке был бриллиантом, его отражение плавилось на льдистом тротуаре, и прохожие, пробегая по отражению, облекались в алые, золотые, изумрудные ризы. Ядринцев вёл Ирину среди драгоценных сверканий.
– Он нас не догонит? – Ирина оглянулась, будто ждала погони. – Он может погнаться за нами.
– Он нас не узнает. Мы превратились в павлинов, – Ядринцев взял под руку Ирину, они погрузились в радужное отражение плещущей на фасаде рекламы, волшебное, как павлинье перо. Облачко пара у её губ становилось алым, золотистым, лазурным.
– Вы боитесь Ушаца?
– Боюсь.
– Что в нём страшного?
Они шли по мосту в прозрачной метели. Машины, удаляясь, сыпали ворохи красных углей. Встречные фары казались графинами, полными млечной влаги. Графины лопались, выливали жидкий огонь. За чугунной оградой река белела оледенелыми берегами. В длинной чёрной промоине шёл буксир. На мачте горел одинокий красный огонь. След буксира расходился, ударял в ледяные берега, отливал синевой. Кремль в метели дышал, как розовая заря. Кресты золотились искрами, на башнях краснели капли рубина.
Ядринцев совершил похищение женщины, отнял её у другого, легкомысленно и бездумно. Был очарован, ужален сладким ожогом. Не желал знать о ней больше того, что открылось в танце, сверкнуло белизной среди синего шёлка. Он не хотел погружаться в её страхи, блуждать в путанице её женских мучений. Он любовался ею среди зимнего московского великолепия. В заснеженной шубке, в плотном, поверх беличьей шапки платке она была пленительна.
– Чем же страшен Ушац? Он удачливый галерист, весельчак, острослов. Принят в кабинетах и салонах. Искусный делец, успешный коммерсант. Ничего страшного.
– Он работорговец. Берёт людей в рабство, торгует ими на невольничьих рынках. Он уступает рабов другим хозяевам, и те платят ему деньги. Он жесток со своими рабами, подавляет всякое недовольство.
– Вы находитесь в рабстве у Ушаца?
– Не хочу говорить об этом.
Пашков дом, белоснежный, с лепными наличниками и нарядными вазами пленял своей женственностью. Окна горели в метели. Шёл бал. По стенам стояли пожилые генералы. Дамы обмахивались веерами. Девушки с застенчивым целомудрием ждали приглашения на первый бальный танец. Ядринцев с детства любил дворец, испытывал к нему нежность. И его пугало появление в поздние годы
