в зале ожидания минут двадцать, и думаю, что я единственный был там без мобильного телефона. Все были бизнесменами, ну или так выглядели, или просто решили убить время за телефонными звонками, я не знаю. Мне было скучно, поэтому я три раза ходил в уборную: первый раз справил нужду и еще два раза заходил умыться и выпить воды. Когда я в последний раз выходил из уборной, некоторые из этих деловых пассажиров посмотрели на меня. Никто не любит, когда кто-то ведет себя не как все, тем более в аэропорту. Наверное, не без причины: на ум сразу приходят террористы и бомбы, ну и еще люди, которые просто боятся летать. А я ведь со скуки ходил в туалет, всего три раза, это ведь не много. Вскоре я зашел в самолет, самолет взлетел, я выпил бутылку минеральной воды – и мы сели в аэропорту Мальпенса, рядом с Миланом. Это был очень короткий полет. Я получил багаж, без проблем прошел паспортный контроль и таможню, достаточно было показать приглашение от фонда, и никаких вопросов не оставалось. Это же фонд Рокфеллера – конечно я спокойно прошел. Потом я увидел человека, держащего табличку с надписью «Центр Белладжо». И ниже крупными буквами мои имя и фамилия. Я махнул ему, он подошел и наклонился, чтобы взять мою сумку.
– Всё в порядке, я могу сам, – сказал я ему.
– Нет-нет, это моя работа! – воскликнул он.
– Да правда, сумка не тяжелая, это не проблема.
– Нет, извините, это моя работа.
Я сдался. Он подхватил мою сумку и перекинул через плечо. Показал мне, куда идти. Первый раз в жизни я шел за человеком, который нес мои вещи, и ощущал себя, с одной стороны, глупо, а с другой – каким-то важным господином. То есть прямо очень-очень глупо. Но всё-таки идти за ним было не так ужасно, как когда мы вдвоем как будто играли в какую-то игру, вырывая друг у друга сумку. Поэтому ладно уж. Дошли с ним до микроавтобуса, передо мной открыли дверь, и я устроился внутри. Сиденье было как в самолете. Удобно. Мы ехали около полутора часов, уже стемнело, был очень густой туман, накрапывал дождь, и ничего не было видно, кроме других автомобилей и огней фар. Несколько раз я чуть не уснул и уже на пороге сна ловил на себе взгляд водителя в зеркало заднего вида. Думаю, ему казалось странным то, как я себя вел, ну или просто так выглядело, потому что я начинал клевать носом, когда засыпал. Может, он ожидал увидеть в аэропорту кого-то другого, кто выглядел бы по-другому, кого-то постарше. В дороге мы с ним не разговаривали, и, только когда доехали, он сказал:
– Ну вот и Белладжо.
– Здесь красиво, красивое место, – сказал я.
В сущности, эти мои слова ничего не значили, я просто должен был сказать так в ответ, смысла в этом не было, потому что мне всё равно ничего не было видно. Да и во всём нашем разговоре не было смысла. Было темно. Большой темный холм, крыши домов, уличные фонари в дымке, вдали угадывалась темная вода озера Комо. Ночь, людей не было. Мы доехали до подножия того холма, проехали через огромные кованые ворота, которые сразу же закрылись за нами, и свернули к большому дому, на нем было написано «Вилла Маранезе». Там меня ждала госпожа Белла, как она мне представилась, – маленькая пожилая женщина с короткими волосами, хозяйка виллы и всего этого холма. Мы обменялись приветствиями. Она показала мне рабочий кабинет и первый этаж, после мы поднялись наверх в апартаменты, которые весь следующий месяц принадлежали мне. Потом она пригласила меня на ужин в главное здание, на виллу Сербеллони. Объяснила мне, как лучше до нее добраться, и ушла. Это не заняло много времени. Я оставил вещи в комнате. Спальня была полностью белой, в ней всё было белым: и кровать, и шкаф, и кресла, и стены. Красиво. Пахло лавандой. Или чаем с мятой. Нельзя сказать точно. Я переоделся и пошел на главную виллу Сербеллони. Там мне принесли обед – бифштекс и рис с морковью, я выпил несколько бокалов красного вина, а затем несколько стаканов минеральной воды. У меня был свой официант. Он мне сказал, что торопиться не надо, и тогда я попросил еще вина. Он налил и объяснил, в какое время обычно накрывают обед, хотя заметил, что я скоро сам всё пойму и ничья помощь мне не будет нужна. Мы попрощались, и я вернулся в свой номер.
Я был рад, что не забыл-таки дома свой маленький радиоприемник. Пошел в ванную, поймал радиоволну с хорошей музыкой, включил горячую воду и лег в нее. Вытянулся в глубокой ванне. Когда вода набралась, я погрузился в нее с головой. Поскольку я часто не знал, что буду делать по жизни, я сказал себе: вот сейчас и увидим, каково это – жить на вилле Маранезе на озере Комо.
Приняв ванну, я завалился на огромную двуспальную кровать, начал перебирать станции на приемнике и поймал какую-то хорватскую радиостанцию. Там объявили, что белградский «Партизан» выиграл в баскетбол у загребского «Загреба», что меня нисколько не трогало, за исключением того, что мне наконец было понятно каждое слово. Это был мой язык. Даже после всех войн[3] я понимал каждое слово, не могло здесь ничего измениться… Я тихо слушал неизвестных ведущих и хорватскую музыку и уснул.
Странное дело с этими маленькими радиоприемниками: когда кладешь такой на грудь или рядом с ухом, создается впечатление, будто тебе что-то нашептывают, не важно, на каком языке. И ты засыпаешь.
2
Спал я долго, до десяти часов. Я очень устал от того похмельного дня, от дороги и разоспался. События происходили так стремительно, теперь я был трезв, и всё вокруг было новым. Всё было другим. И пахло по-другому. И было так чисто. Я услышал, как кто-то открывает дверь ключом. Вошла горничная, спросила, есть ли кто внутри. Я быстро повернулся на бок и закрыл глаза, сделал вид, что сплю. Она тихо вышла. Завтрак был до девяти часов, и я решил, что точно не буду просыпаться к завтраку весь месяц, поскольку тут были все условия, чтобы не вставать рано. Я спустился в рабочий кабинет, сделал себе кофе и сел за стол. Открыл окно и посмотрел на большое синее озеро, на огромный зеленый парк виллы Сербеллони
