чувством неловкости и осознанием несоответствия своей несветской славянской персоны окружающему высокому обществу да итальянскому ландшафту. Подобная интеллигентская неуютность выглядит более чем понятной, хотя и довольно редко озвучиваемой, к тому же с подчеркнуто легкой интонацией: трагедии из внутреннего отщепенства повествователь не делает, воспринимает себя в контексте дорогой виллы, писательского гранта, многоразового питания и пития без головокружения от успеха, но и без едкой самоиронии.
Пожалуй, особенно подкупает его, как бы сейчас сказали, «нетоксичное» отношение к происходящему: ну да, над кем-то он посмеивается, но откровенно добродушно и не забывая заодно трунить и над самим собой, к кому-то испытывает человеческий или писательский интерес, но стремится не обременять своей пристрастностью и не нарушать ничьих границ – снова используя современную терминологию. Поражает готовность героя к пониманию и если не к эмпатии, то к принятию чужих (и чуждых) политических взглядов, чужого прошлого, чужих бед и чужих радужных мечтаний. И дело, кажется, не только в писательской наблюдательности – тут впору, кстати, не совсем уж без всяких на то оснований упомянуть имя Чехова с его феноменальной внимательностью к деталям и человеческим подробностям. Как по другому поводу не раз говаривал Довлатов, похожим хочется быть только на Чехова. Отчасти Валяревичу это удается. Мировосприятие повествователя – выдернутого из страны, переживающей масштабный кризис государственности и самоидентификации, склонного предаваться распространенным среди интеллектуалов и творческой элиты и извинительным им порокам (особенно характерным для Восточной Европы периода позднего СССР и времен его распада) – не может не сигнализировать ярким неоновым шрифтом: ты попал в этот обетованный рай по ошибке. Тебе здесь не место! В общем, тема лишнего человека не оставляет в покое героя-интеллигента.
Стопроцентно честное осознание собственной неуместности вдохновляет героя «Комо» на постоянные отлучки с виллы; знакомства с «простыми жителями», к которым он чувствует себя значительно ближе, чем к научно-эстетической тусовке с виллы; общение на равных с обслугой, перед которой герой даже будто испытывает определенный комплекс вины за собственную феноменальную удачливость, забросившую его на благословенный итальянский холм в виде принятого в свете уважаемого гостя, а не пьянчужки-отщепенца, каковым он сам для себя является. Но неприкрытая уязвимость и даже «синдром самозванца» (еще одно словечко из современного популярного лексикона), поданные без надрыва и жалоб, исходящие из занятной причуды судьбы, к любым поворотам которой герой относится с благожелательным расположением, заставляют книгу Валяревича, написанную в нулевые и посвященную событиям конца прошлого века, звучать на редкость своевременно и со всех сторон актуально. Рука так и тянется добавить: «поучительно», но повествователю «Комо» точно не до поучений. Если он и подает пример, то разве что отрицательный. Но делает это с отменной долей юмора и обаяния: что, в конце концов, может быть комичнее и одновременно понятнее писателя, приговоренного к творческому путешествию (такой форменный анти-Данте) в Италию за чужой счет и обязанного там, соответственно, писать – сочинять, порождать новые тексты, генерировать смыслы и образы… и ни написавшего в этом комфортабельном санатории ни строчки! Ну потому что не работать же в Италии-то, право слово! На озере Комо нормальные люди отдыхают (по крайней мере, в современных отечественных реалиях название «Комо» однозначно ассоциируется с фешенебельным курортом). День за днем весь месяц повествователь практикует полное отсутствие осуждения себя и окружающих, радушно приглашая читателя присоединиться к этому не так чтобы повсеместно распространенному и привычному ощущению.
Еще один важнейший внутренний сюжет «Комо» – сюжет пересечения границы. Как буквальной, между государствами, так и социокультурной, разделяющей тогдашнюю Югославию с гораздо более благополучной «капиталистической» Италией (эта граница напоминает о себе буквально каждую минуту пребывания героя на берегах Комо). Еще разнообразнее устроена система пространственно-временных границ повествования. Так, нетуристический месяц ноябрь иллюстрирует границу между осенью и наступающей зимой, неумолимо поджидающей героя по возвращении. Местоположение виллы совмещает сразу множество границ: между озером с одной стороны и Альпами – с другой; между холмом с таким, казалось бы, громким и настраивающим на возвышенный лад названием – Трагедия – и расположенной на нем резиденцией для реализации научных и творческих амбиций; между виллой, принадлежащей «избранникам» – приглашенным гостям, и селением с его простыми жителями и их простой повседневностью: неслучайно герой так обстоятельно описывает ворота виллы, иронично напоминающие ни много ни мало врата земного рая. Значим в романе и пресловутый языковой барьер, преодолеваемый с переменным успехом, но в итоге всё-таки поддающийся герою, изобретающему, например, собственную визуальную азбуку для общения с прелестной официанткой: «Мы продолжили рисовать и пить понемногу. Получалось уже лучше. Как пещерные люди. Мне не хватало дубинки, чтобы треснуть Альду хорошенько и утащить с собой на холм, на виллу. Дубинки у меня не было. Да и треснуть ее я не мог. Оттого и пил много ирландского виски. Мы смеялись и рисовали, в конце концов я снова напился. Стали получаться одни каракули, я закрыл тетрадку и бросил карандаш. Больше рисовать не мог. Альда посмотрела на меня, рассмеялась и пожелала спокойной ночи». Надо ли говорить, что способность героя на всевозможных уровнях проводить международные переговоры и устанавливать международные связи оборачивается пусть мимолетной, но абсолютной и убедительной победой? Или, точнее, союзом. То есть, по внешней логике истории являясь, мягко говоря, «неудачником», бесплодным писателем, потратившим творческий отпуск на пустые разговоры, прогулки и спиртное, герой на деле оказывается блестящим первопроходцем, дерзким нарушителем, ломающим встроенные социальные, географические, геополитические и даже лингвистические стереотипы. Вероятно, внутренний посыл «Комо» намекает: границы существуют для тех, кто их придерживается, а для прочего всегда может найтись рукопожатие, совместная трапеза, объясняющий рисунок на салфетке в кафе, в конце концов просто улыбка и осознанное уважительное расположение к людям.
Этот ключевой мотив «Комо» отражается в истории его первого перевода на русский в виде оксюморонного вектора постоянных перемен. Эпоха постмодернизма и жесткой деконструкции сменилась метамодернизмом с его запросом на искренность, поэтизацию повседневности и тягу к автофикшну. Переводчик, кандидат филологических наук Алексей Курилов, поменял несколько профессий и место жительства. А автор, Срджан Валяревич, успел излечиться от алкоголизма и даже написать сиквел о новой поездке на Комо уже в статусе культового сербского писателя, существенно изменив и стилистику повествования, и ракурс зрения. Для русских читателей «Комо» совершенно точно изменит представление о современной сербской прозе. А может, что-то поменяет и в их отношении к себе, к окружающим, к переменчивым, как показывает Валяревич, социокультурным обстоятельствам.
Янина Солдаткина,
доктор филологических наук, профессор
Все имена и действующие лица вымышлены. Любое сходство с реальными людьми и именами случайно.
