Слова «игры со смертью» часто вспоминались ему, всякий раз отбрасывая назад в тот день, который он тщетно пытался забыть. Матери достаточно было намекнуть на свой возраст, усталость или плохое самочувствие, как Алика бросало в дрожь и пальцы начинали сучить отсутствующую нитку.
— Ничего удивительного, что от армии откосил, кому ты там был нужен? — негромко сказал и удивился собственному хриплому голосу. — Вот она приедет и найдёт зажигалку.
Сестра всегда находила потерянные вещи.
17
В вестибюле отеля клубились оживлённые, смеющиеся люди с бокалами в руках. Они переходили от бара к стойке регистрации, громко переговариваясь. Сжимая в руке ключ от номера, Вероника вышла на улицу сквозь крутящуюся дверь. Улица была малолюдной, и фонари светили не так ярко, как ей виделось из окна. Плотные металлические шторы скрывали витрины магазинов, однако двери были раскрыты. На тротуарах стояли скамейки вычурной формы с вышитыми подушками. Что если дождь, озадачилась она. Ну, да немцы народ изобретательный, что-нибудь придумают. А сколько времени? Отогнула рукав, увидела голое запястье — забыла надеть часы, а телефон остался заряжаться в номере. В окно была видна площадь и башня с часами, но куда идти? Женщина с зонтом вышла из двери, Ника спросила по-английски, сколько времени, показав на голую руку. Та не останавливаясь бросила: «Северо-запад». Улица, предъявив Нике все свои достопримечательности, вильнула в темноту. Фонари светили всё слабее. Надо возвращаться, чужой город в темноте пугал. Гостиница светилась окнами, но напрасно она кружила — входа не было. В отчаянии Ника толкнула грубую дощатую дверь в стене — и очутилась в вестибюле. Прошло, должно быть, много времени. Девушка-администратор спала за стойкой, рядом стоял пустой бокал, а лампы едва светили. Не выронить бы ключ. Она разжала ладонь: вместо ключа лежал гранёный, отполированный до блеска гвоздь. В лифте горел ослепительный свет. Ника нажала кнопку, лифт дёрнулся и взмыл вверх, а потом скорость стала падать, и по мере того как он замедлял ход, ей делалось тоскливо; лампы теперь чуть мерцали, грозя погаснуть. Она протянула руку к кнопкам, но кнопки исчезли, ладонь упёрлась в гладкую холодную стену.
…Темно. Сердце лупит изо всех сил. Часы лежат рядом. Почему «северо-запад»? Медленно рассеивался туман идиотского сна. Не гуляла она по улице, не ехала ни в каком лифте — в сон просочился давний эпизод из другого времени, вместе со старым лифтом солидного дома, действительно споткнувшимся между этажами. Ни одна из нескольких кнопок на мутной, захватанной панели не помогла, включая аварийную. Свет угрожающе меркнул, но не погас. Мозг постепенно стёр страх и панику — уже года через два Вероника снова вызывала лифт, а не топала по лестнице в лабораторию на шестой этаж. Абсурдный сон намекнул, что мозг оказывается, злопамятен, как компьютер, и ничего не стирает, а только прячет в подкорку; так автобусный карманник отправляет ловкими пальцами украденный кошелёк за подкладку пиджака, так старики хранят отжившие, никому не нужные вещи. Память архивирует всё прожитое, как и сама ты хранишь бумажный хлам — давно пора всё выбросить, не вороша, не читая, не мучаясь, что станется с обветшалым мусором. Я не буду знать об этом, ибо мёртвые сраму не имут.
Всё стереть, даже куцый файл с семейной историей. Кому он нужен, кому нужна история ушедшей семьи, если нет памяти о живых лицах и голосах? Зачем с бумаги переносить в компьютер, ведь компьютеры устаревают, а следующее поколение умного железа капризно отторгает старые форматы, требует декодирования и выдаёт нечитаемую белиберду.
Сумбурной франкфуртской ночью такое решение представилось единственно правильным. Освободиться — и тем самым освободить от решения детей. Наташе не до того: семья, дети, работа; сыну тем более, хотя ни семьи, ни детей, только работа. Валерка с детства был закрытым, уязвимым, и за тридцать шесть лет ничего не изменилось. Есть успешная карьера, есть любимая работа; нет любимой. С шестнадцати лет был одержим одноклассницей, умной и амбициозной красоткой — она наслаждалась его обожанием до тех пор пока не познакомилась с папашиным коллегой, которого женила на себе так быстро, что тот и чихнуть не успел. Ушибленный первой любовью, Валерка только к тридцати годам осторожно вышел на Интернет, эту современную завалинку, где проходят виртуальные посиделки. Помогла напористость сестры: найдя своё счастье в Сети, Наташка проповедовала этот способ всем ищущим.
Ярмарка невест оказалась для сына открытием и в то же время разочарованием: одни ровесницы уже побывали в невестах, другие были травмированы прежними любовями, связями, браками и, как он, зализывали раны, осторожничая из боязни снова обжечься. Два года назад он пылко увлёкся гречанкой с двумя детьми, переписка била ключом, однако до встречи не дошло: что-то сломалось или помешало, спрашивать Вероника не решилась; захочет — скажет. Когда переписка прекратилась, она вздохнула с облегчением, ибо непонятная медея, оснащённая двумя сыновьями, настораживала. Электронное знакомство ничем не хуже традиционно-старомодного, если посмотреть на Интернет как на раскинувшуюся по всему миру виртуальную танцплощадку.
Вынужденная самолётная скрюченность и скитания по аэропорту требовали покоя, сна, но сон не шёл. Она достала еженедельник.
Итак, паломничество к старому дому отменяется. Программа включала книжные магазины, раскопки в букинистических, подарки детям и внукам, однако вначале — кладбище, с этого всегда начиналось её возвращение в Город. Опять предстояло увидеть его быстро менявшуюся географию: гуще теснились памятники, больше могил вырастало на семейных погостах, и новые имена били по глазам — имена тех, с кем виделась в прошлый приезд, и вместо телефонных номеров оставались даты, разделённые чёрточкой.
Теперь не позвонишь; можно только купить цветы и присесть на скамейку. Кладбище — это город в миниатюре, печальная имитация новостроек, и живёт оно по тем же законам, что и большой город.
Восемь лет назад они с Инкой приходили сюда вдвоём и навещали по очереди всех упокоившихся.
Инка… Вернувшись в школу после трёх месяцев больницы, Ника увидела за своей партой новенькую: белобрысую, курносенькую, с небольшими, чуть раскосыми серыми глазами под короткими бровками. Смышлёная, с отличной памятью, она хорошо училась, несмотря на клеймо «неблагополучная семья». Классная руководительница сочла своим долгом сообщить об этом на родительском собрании. Новость осмыслили, обсуждения продолжались у домашнего очага, и скоро вся школа знала, что семья новенькой живёт в бараке, а школьную форму для неё купили на средства родительского комитета. Дружбу с Бельцевой не одобряли или откровенно запрещали, словно семейное неблагополучие было чем-то заразным, вроде стригущего лишая.
За время болезни Ника сильно отстала по всем предметам, особенно по
