Джесмин начинала шутить о чем-то – обычно о мужчинах или сексе, – и Ниша обнаружила, что неизменно хохочет вместе с ней, до слез. Впервые в жизни она начала понимать, что такое женская солидарность, и ей это нравилось.
Ровно до того момента, как Ниша заметила Шарлотт в своей дубленке. В ее светло-бежевой, с кремовыми вставками, дубленке от Chloé, сшитой на заказ. Толкая тележку по коридору, Ниша увидела, как к ней приближалась ее собственная одежда, причем сначала узнала дубленку, а потом уже женщину в ней. Шарлотт, с той самой самодовольной, заговорщической ухмылкой на лице, повернулась к молодой женщине рядом и что-то ей говорила. От злости у Ниши голова закружилась. Она так неожиданно остановилась, что Джесмин врезалась ей в спину.
Поняв, на что именно Ниша уставилась, горничная без слов утащила ее за локоть в коридор, ведущий в чайную зону, бросив тележку посреди прохода.
– Это она? – спросила Джесмин.
– Моя дубленка, – сквозь зубы процедила Ниша, задыхаясь от злости. – Она ходит в моей дубленке! Боже правый! Что за дела? Что я вижу? Что я такое вижу?! – Они остановились возле лифта для персонала. Ниша оглянулась, затем посмотрела на Джесмин, выпрямилась и пожала плечами, словно другого пути нет. – Вот теперь мне придется ее убить.
Джесмин выдала смешок, а затем уже серьезно посмотрела на Нишу тем же взглядом, какой, пожалуй, могла бы подарить Грейс.
– Нет, Ниш. Ты никого не убьешь.
– Это моя дубленка! – У Ниши лопнуло терпение. – Есть вещи, вынести которые попросту невозможно. В конце концов, это же Chloé!
– Пусть идет, – твердо произнесла Джесмин, а когда Ниша начала возражать, прибавила: – Пусть. Себе. Идет. Ниш. Послушай меня. Не надо торопить события.
– Что? Как это понимать? – та непроизвольно повысила голос, и Джесмин толкнула ее за дверь, заученно улыбаясь проходящим мимо гостям, словно это просто шутка между абсолютно довольными жизнью сотрудниками отеля.
– Не торопить события? Я не могу ждать!
– Деточка, сейчас это единственное, что тебе остается.
Ниша наблюдала, как Шарлотт вошла в золотой лифт со своей подругой. Она прекрасно помнила, как купила эту дубленку в магазине в Нью-Йорке, как впервые набросила ее на плечи в индивидуальной примерочной: великолепный крой, приятный запах, чуть отдающий кожей. То, как ей улыбались продавщицы, чьи взгляды она ловила в зеркале. И мягкость. Потрясающую, роскошную мягкость меха.
– Я тебя ненавижу, – заявила она Джесмин, когда Шарлотт исчезла из поля зрения.
– Я знаю, – ответила та. – Идем. Добудем тебе сандвич.
– Я чувствую себя чертовой Золушкой. Только уродливая сводная сестра прибрала к рукам мое платье, тыкву, слепых мышей и все остальное в придачу, – жаловалась Ниша, вгрызаясь в сандвич, приготовленный Алексом, а затем отодвинула тарелку.
– Мыши вроде были не слепыми. Но не суть. – Джесмин прихлебывала чай. – Я прекрасно тебя понимаю, милая. Прекрасно понимаю. О, погоди! – Она бросила взгляд на телефон. – Сандра вызывает меня в офис. Наверняка из-за того пятна на ковре в номере двести три. Оставайся здесь, я быстро.
Ниша была настолько поглощена жалобами на несправедливость, что только через несколько минут заметила, что Джесмин уже нет. Она смотрела на сандвич – с креветками и манго, чистое наслаждение, – однако от злости так разболелся живот, что съесть еще хоть один кусочек не было никакой возможности.
Алекс медленно поднялся со стула. Отложил книгу – что-то про способы томления мяса в горах на севере – и достал из кармана пачку сигарет.
Затем вынул одну и протянул Нише, а вторую легким движением сунул в рот.
– Я не курю, – раздраженно бросила она.
– Я знаю, – ответил тот.
Алекс вышел через черный ход туда, где стояли мусорные баки, и, помедлив, Ниша отправилась следом. Не то чтобы она жаждала его общества, просто ей не хотелось оставаться в одиночестве; кто-то должен видеть, как тяжело ей приходится.
Повар уже зажег сигарету и стоял возле невысокой стены. От пластиковых баков с крышками тянуло гнилой капустой, но, как и другие работники отеля, Ниша уже не обращала на это внимания.
– Мой муж, – начала она, – меня предал. Забрал все, что мне принадлежит. И я никак не могу вернуть себе свою жизнь.
– Это плохо… – Алекс задумчиво выдохнул длинную струю дыма. – Кажется, здесь в таких случаях говорят: «он ободрал тебя как липку».
Ниша даже рассмеялась от неожиданности.
– Шутишь, что ли? Почему как липку? Что это вообще значит?
Он засмеялся.
– Понятия не имею. Английские выражения очень странные. На прошлой неделе кто-то из гостей сказал: «Не надо мне тут приседать на уши».
Но по многозначительной улыбке стало ясно, что Алекс все прекрасно понимал.
Он снова достал пачку, и на сей раз Ниша взяла сигарету. Поджигая ее, Алекс следил, чтобы его руки, покрытые шрамами, не коснулись лица женщины. Ниша затянулась, испытывая знакомое удовольствие пополам с чувством вины, которое дарила ей каждая выкуренная сигарета.
– И что ты будешь делать?
Она словно сдулась. Сделала еще одну затяжку. А затем пожала плечами и неожиданно для себя начала говорить, не понимая толком, откуда взялась эта потребность все ему объяснить.
– Понятия не имею. Я сейчас живу в маленькой квартире Джесмин. Ее дочь меня ненавидит, потому что я сплю в ее комнате, где и для одного-то мало места. Я чищу туалеты. Буквально, унитазы. Все мои худшие кошмары сбылись, и я понятия не имею, как выбраться из этого ужаса.
– А с мужем ты не говорила?
– С того дня, как это произошло – нет. Он не отвечает на мои звонки.
Алекс кивнул, словно понимал ее чувства.
Какое-то время они сидели и молча курили.
– Если ситуацию нельзя исправить, – наконец произнес он, – может, нужно взглянуть на нее по-другому.
Ниша нахмурилась. Алекс по-прежнему смотрел в переулок. Два голубя дрались за куриную кость, выхватывают ее друг у друга, подбрасывают в воздух, а затем снова ковыляя к ней на кривых коготках.
– Может, стоит подумать обо всем том, что тебе в прошлом не нравилось, и сказать: «Это шанс начать сначала. Полная свобода. Никаких оков. Может, это то, о чем я мечтала». Тогда, наверное, однажды ты будешь счастливее, чем была раньше.
– Без денег, дома и одежды? Что сказать, такой феерической чуши я еще не слышала, – Ниша сердито втянула носом воздух.
– Возможно. Но если не можешь изменить обстоятельства, у тебя нет выбора. Остается только изменить отношение к ним.
– То есть тебе нравится пахать здесь сменами по восемнадцать часов, да? Пока не начнешь валиться с ног от усталости? Тебе нравится, когда на тебя орет Мишель из-за того, что какой-то гость
