и серой. Я говорю о тех богах, которые даже не нуждаются в твоей вере в них.
Я показываю на свою разрывающуюся от боли грудь:
– Я о боге, который живет здесь. О том, который действительно существует. Который должен существовать, потому что, когда ни твой отец, ни твоя мать, ни твои приемные родители не любят тебя…
Мои слова заставляют его побледнеть, а я, пересиливая себя, продолжаю:
– Должен существовать кто-то, кого радует сам факт, что ты появился на свет.
Кайл берет меня за руки, и только в этот момент я замечаю, что его щеки мокрые, а дышит он хрипло и прерывисто.
– Мия! ― говорит он. ― Я, я рад, что ты появилась на свет. ― И в глазах его мерцает нечто большее, чем дружеское расположение.
Мне трудно дышать. Я не хочу слышать ничего подобного, я не хочу слишком много значить для него. Не сейчас. Теперь уже поздно. У меня кружится голова. Я вижу звезды. Мне кажется, или Венера сегодня светит ярче, чем обычно? Она зовет меня ― я ощущаю это всем телом.
– Мия? Мия, говори со мной! Что не так?
– Кайл… ― Мой собственный голос доносится до меня словно издалека.
Я в ужасе. Я смотрю на него. Нет, не сейчас, не сейчас, пожалуйста, только не сейчас.
Я чувствую, как пара рук подхватывает меня. Это, наверное, Кайл. Я начинаю медленно проваливаться в темноту. Сверху вниз на меня смотрит Венера.
– Мия!
Теперь и его голос доносится откуда-то издалека, я словно покидаю свое тело и меня куда-то уносит. Постепенно свет гаснет, и остается только боль.
Кайл
Я торчу в этой проклятой комнате ожидания уже два часа. Я надеялся, что врачи объяснят мне, что случилось с Мией, но до сих пор ничего не знаю. Ожидать вот так ― настоящая пытка. Никогда не думал, что опять окажусь в больнице, да еще и так скоро. Я же поклялся себе, что ноги моей не будет ни в одной больнице до конца жизни, и вот я здесь, и молюсь богу, в которого больше не верю, и прошу, чтобы Мия поправилась, хотя даже не представляю, что с ней произошло и насколько все серьезно.
Я сижу рядом с толстяком, который глаз не сводит с телевизора. Упираюсь локтями в колени, опускаю голову на руки и пытаюсь оценить ситуацию. Я должен был догадаться, что с Мией не все в порядке: весь день она выглядела измученной. Кстати, и устает она быстро. Может быть, вирус подхватила или еще что-нибудь? А что, если это не так? Что, если все намного серьезнее? Не могу видеть, как она страдает. Хорошо ли здесь ухаживают за ней? Они же не знают, какая она хрупкая! Я ужасно нервничаю. Я не могу ее потерять, не могу потерять и ее тоже. Нужно встать и сделать хоть что-нибудь. Меня попросили проявить терпение и посидеть здесь, но я уже в двадцатый раз выхожу из комнаты ожидания и направляюсь к медсестре за информационной стойкой.
– Прошло два часа, ― резко говорю я, подойдя к ней. ― Когда, черт возьми, вы собираетесь мне хоть что-нибудь сообщить?
Медсестра жестом просит меня подождать ― в ее ухе черная капелька гарнитуры, она отвечает на звонок. Прекрасно. Эмпатия? Нет, не слышали. Видимо, это первое, что убивает в медиках их профессия.
– Habitación ciento cinco, ― неторопливо говорит она в гарнитуру. ― Sí, claro, le paso[27].
Я подумываю о том, чтобы отправиться на поиски палаты, в которой лежит Мия, но охранник уже дважды пригрозил вышвырнуть меня из больницы. Так что я буду хорошим мальчиком и подожду. Но все же мне нужно что-то сделать, поэтому я стою здесь и буравлю взглядом медсестру, надеясь, что она почувствует себя неуютно и наконец скажет и мне что-нибудь. Какое там. Сострадания у этой женщины меньше, чем у стального сейфа. Принтер на столе прямо у меня под носом начинает что-то печатать. Сначала его треск раздражает меня, и мне хочется хорошенько стукнуть по нему, но тут на листе бумаги проступают буквы, и они привлекают мое внимание. «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК», гласит заголовок. Очень странно ― он на английском и оформлен как американский официальный документ. Принтер медленно пропечатывает вторую строку. Этого не может быть. Это она. «АМЕЛИЯ ФЕЙТ», сообщает вторая строка.
Медсестра наконец-то заканчивает разговор по телефону и поворачивается ко мне с таким видом, словно я ― самое скучное в ее жизни дело, с которым надо разобраться как можно скорее.
– Я уже говорила вам: пока врач не выйдет, я не могу дать вам никакой информации.
Я киваю.
– Да, я понимаю. ― Вежливость никому еще не вредила. ― В комнате ожидания не слишком хорошо пахнет. Полагаю, мужчина, который там сидит, последний раз мылся как минимум полгода назад. ― Мне удалось ее озадачить. ― Не возражаете, если я постою здесь?
Она пожимает плечами и возвращается к своей консоли, чтобы ответить на очередной звонок.
– Hospital Sierra Norte, ― говорит она по-испански. ― ¿En qué puedo ayudarle?[28]
Я оглядываюсь по сторонам. Принтер только что распечатал документ полностью. Позади меня по коридору вышагивает охранник. Медсестра отходит в сторону, чтобы открыть ящик. Я быстро выхватываю из лотка принтера листок с напечатанным сообщением и запихиваю его в рюкзак. Поспешно застегиваю молнию и слышу, как сзади ко мне кто-то приближается. У меня перехватывает дыхание. Черт, черт, черт.
– Простите, ― раздается мужской голос.
Я откашливаюсь, оборачиваюсь, лихорадочно пытаясь сообразить, что бы такого наплести охраннику. И вижу молодого доктора в белом халате ― он серьезно смотрит на меня.
– Это вы ожидаете Мириам Абельман?
– С ней все в порядке? ― выпаливаю я.
– Да, да, не волнуйтесь, это случается с людьми в ее состоянии. Мы ее сейчас уже выписываем. Я предложил ей остаться еще на сутки, но она отказалась.
Минутку, о чем это он?
– В каком таком «состоянии»?
Вопрос явно удивляет доктора.
– О, я думал, что… ― начинает он, даже не пытаясь скрыть смущение. ― В таком случае будет лучше, если она вам сама расскажет. Постарайтесь убедить ее сделать операцию как можно скорее. Процедура постоянно совершенствуется, и шансы на выживание становятся все выше.
– Шансы на выживание? ― Я потрясен услышанным. ― О чем вы говорите?
– И все же… Попробуйте уговорить ее сделать это, хорошо?
Доктор поворачивается и быстро уходит. Я уже собираюсь броситься за ним, чтобы выяснить все подробности, но в этот момент из лифта в конце коридора выходит Мия с
