рюкзаком на плече. И я бегу к ней. Она видит меня, но, кажется, ее это не радует. Выглядит она мрачной и слабой, под глазами у нее темные круги. Подхожу, беру ее рюкзак.
– Ну привет, ― произношу я как можно мягче. ― Как ты себя чувствуешь?
Она продолжает идти, как будто меня здесь и нет. Ей словно бы немного стыдно ― и одновременно с этим вид у нее холодный и отстраненный. На меня она старается не смотреть.
Я молча иду рядом. Не хочет ничего говорить ― имеет право. Но с каждым шагом мое душевное смятение только нарастает, фраза «шансы на выживание» грохочет в моей голове все громче, как злобное эхо, которое насмехается над нами. Украдкой бросаю взгляд на Мию. Она выглядит разбитой. Теперь, когда дело касается не меня, а ее, я не позволю своим проблемам расстроить Мию еще сильнее. Я нужен ей, и я ее не подведу.
Мия
Я поняла, что все кончено, когда увидела, как Кайл разговаривает с врачом. Как может столько всего хорошего исчезнуть в мгновение ока? Но теперь уже слишком поздно. Теперь он знает и бросит меня. Все так делают. Несколько часов назад все было идеально, а сейчас от этого и камня на камне не осталось. Я медленно иду к выходу по длинному белому коридору. Кайл идет рядом. Он то и дело смотрит на меня, словно собирается что-то сказать, но так и не произносит ни слова. Наверное, обдумывает, как бы сообщить мне, что покидает меня, потому что не испытывает никакого желания болтаться по всей Испании с такой бомбой замедленного действия на руках, какую я собой представляю. Что ж, ему не придется тратить силы на объяснения. Я решила избавить его от подобных хлопот.
Каждый шаг, который я делаю, утомляет меня и причиняет мне еще больше боли. Я устала от больниц, устала от усталости, устала от постоянной борьбы. Мои руки ноют от капельниц и инъекций, я до сих пор чувствую вкус того ужасного лекарства, которое они заставили меня проглотить. Я понимаю, что это для моего же блага, но с чего они взяли, что знают, что для меня есть благо? Почему они все думают, что операция и страдания, которые с ней связаны, станут лучшим решением ситуации? В этот раз, лежа на больничной койке, я ощутила себя такой одинокой, как никогда раньше. Мне не хватало Кайла, я хотела бы, чтобы он сидел рядом и держал меня за руку, пока я врала медсестрам ― они не должны были узнать мое настоящее имя.
Я идиотка. Позволила себе привязаться к Кайлу. А ведь я обещала себе, что никогда ни с кем не стану сближаться! Потому что в тот день, когда я потеряю и его, мое сердце разорвется на части. Закусываю губу ― лучшее средство против грозящих прорваться слез. Мы добираемся до выхода, двери открываются на круглую парковку с двумя проездами в центре. И хотя уличные фонари горят, здесь настолько темно, что я не могу понять, где находится наш фургон.
Кайл указывает в одну из сторон:
– Он там.
Я не смотрю на него и не отвечаю. Я не могу так рисковать ― чем больше он будет говорить, тем быстрее поймет, что все кончено. Не сейчас, пока еще нет. Я вижу наш фургон: он криво припаркован, аварийка все еще мигает. Я растрогана ― пусть всего лишь на миг. Чтобы вот так неаккуратно припарковаться, надо очень сильно переживать за судьбу того, кого ты привез. Но эта надежда тут же гаснет. Я понимаю, что в тот момент, когда Кайл парковался, он еще не знал, какой кучей проблем я окажусь.
С трудом переставляя ноги, бреду к фургону ― мое усталое сердце не позволяет мне двигаться быстрее. Кайл идет рядом со мной, мнется, не зная, что сделать или сказать. И вот наконец он отваживается.
– Мия, ― тихо, с нежностью в голосе произносит он. Но меня это не смягчит. ― Мия, о чем это говорил доктор? Что за операция?
Я не могу ему ответить. Я не могу сказать ему, что никакой операции не будет, что я сдалась, что я не хочу продолжать это все, поэтому я открываю дверь и сажусь на пассажирское сиденье, изо всех сил впиваясь зубами в губу. Чувствую металлический привкус собственной крови. Вбиваю в навигатор адрес аэропорта. Когда Кайл забирается на водительское сиденье, ставлю телефон на приборную панель.
– Куда едем? ― спрашивает он.
Ждет несколько секунд, и, поняв, что единственный ответ, который он может получить, это мое молчание и взгляд строго перед собой, берет мобильный телефон и смотрит адрес в навигаторе.
– Тебе, наверное, лучше пойти полежать, ― говорит он.
От одной этой мысли у меня мурашки бегут по коже. Но я не могу заставить себя сказать ему, что я не хочу быть одна; я хочу провести оставшиеся нам немногие часы вместе с ним.
– Не думаю, что завтра ты будешь в состоянии навестить каких-либо кандидаток в матери, и кроме того…
Кайл, судя по всему, наконец прочитал адрес в навигаторе, потому что продолжает совсем другим тоном:
– «Аэропорт Мадрида»? Что еще за?..
Я должна покончить с этим, но я не хочу, чтобы он увидел мои слезы, ― я не вынесу его жалости, ― и я зарываюсь в глубь себя, в холодное, потайное место, где нет никаких чувств, в то убежище, которое с детства помогает мне выживать. Мне не приходится искать его долго, что, конечно, печально.
– Ты летишь домой, ― ледяным тоном отвечаю я. ― Вечерним рейсом.
– Воу, воу, полегче. ― Кайл поворачивается ко мне. ― Может, ты все-таки объяснишь мне, что происходит?
– Ты хочешь знать, что происходит? Происходит то, что у меня врожденный порок сердца и оно может сделать последний бум, ― я взмахиваю руками, изображая взрыв, ― в любой момент!
Я беру у Кайла мобильник и кладу его обратно на приборную панель.
– Срок годности, помнишь?
Я чувствую, как он на меня смотрит, но не могу вынести его взгляда, поэтому, хотя время уже за полночь, надеваю темные очки и продолжаю самым стервозным тоном:
– Итак, я освобождаю тебя от обязанности исполнять наше соглашение. Я все понимаю, не переживай. Никто не захочет находиться рядом с неизлечимо больным человеком, который в любой момент может умереть.
И, притворяясь, что эта мысль только сейчас пришла мне в голову, добавляю:
– Поверь, я к такому давно привыкла.
Кайл недоуменно смотрит
