вспомнил о ней. Развязывает ее и подает мне. ― Я подумал, наверху может быть свежо, так что…
Меня переполняют совершенно незнакомые чувства, и я снова лишаюсь дара речи. Неужели он действительно делает все это ― для меня? Тогда почему мне так трудно в это поверить? Почему вместо того, чтобы чувствовать себя легко и радостно, я чувствую себя так, как будто меня душат? И какой-то внутренний голос беззвучно, но отчетливо нашептывает мне ответ: если кто-то без всяких задних мыслей проявляет ко мне доброту ― значит, другие люди не были настолько добры по отношению ко мне. И значит, моя мать никогда не была добра ко мне. Может быть, ей вообще наплевать на меня.
Бедный Кайл с неловким видом откашливается и отводит взгляд. И тут я понимаю, что так и таращусь на него с открытым ртом, как будто меня накрыло какое-то видение.
– Надо бы соорудить какой-нибудь стол, ― говорит он, расстилая два одеяла рядом. ― Затаскивать сюда еще и стол со стульями ― это явный перебор.
Он ставит тарелку с эмпанадой и миску с ягодами между одеялами.
– Ты меня пугаешь, ― произносит Кайл. ― Я нахожусь здесь уже шестьдесят секунд, а ты еще ни слова не сказала ни о метеоритном дожде, ни об эмпанаде, ни о звездном небе, вообще ни звука не издала. Может, я что-то не то делаю? Или кто-то из твоих друзей-инопланетян украл твой язык?
Я смеюсь. В этот момент падающая звезда, первая из потока, на миг освещает небо, как бы указывая мне путь, мой путь.
– Смотри! ― кричу я.
– Круто. ― Кайл садится на одно из одеял и тут же вскакивает с таким видом, словно сел на десяток тухлых яиц. ― Вот болван! ― восклицает он и вытаскивает из заднего кармана джинсов две помятые шоколадки. ― Понятия не имею, сколько продлится этот волшебный метеоритный дождь, ― говорит Кайл, ― но я точно знаю, что тебе нужно будет покрепиться, и поэтому принес тебе этот шоколад. Лучше съешь шоколад, иначе от голода у тебя начнутся галлюцинации и ты примешь меня за цыпленка-гриль. Который провел всю жизнь на свободном выгуле, конечно.
Я от души хохочу. Кайл смотрит на огромное, мерцающее ночное небо. От восторга у него перехватывает дыхание. Пытаясь скрыть, что расчувствовался, он хватает тарелку с эмпанадой и говорит:
– Ну что, проверим твой аппетит?
– Давай проверим!
Кайл улыбается, берет огромную порцию эмпанады, кладет ее на салфетку и протягивает мне. Торчащий уголок салфетки начинает загибаться.
– Осторожно, ― говорит он и подхватывает еду другой рукой, чтобы она не упала.
Его руки находятся так близко к моему лицу, что я чувствую их тепло. Я беру салфетку и быстро откусываю эмпанаду.
– М-м-м, ― говорю я, испытывая непреодолимое желание прикоснуться губами к его пальцам. ― Вау, как же это вкусно!
Начинка пирога умопомрачительная: это смесь перца, лука, жареных помидоров и, по-моему, тунца. Я издаю стон наслаждения, а Кайл, который украдкой наблюдает за мной, смущенно отворачивается.
– Что? ― спрашиваю я.
Он качает головой, улыбается ― и тоже берет эмпанаду.
Мы лежим бок о бок в тишине, смотрим на небо в поисках падающих звезд и поглощаем эмпанаду. Меня снова захлестывает поток мыслей.
Я никогда и ни с кем не чувствовала себя так свободно, даже с Бейли. Раньше я не могла находиться рядом с кем-нибудь и при этом молчать. Я такого даже представить не могла: уже через пять минут я была бы на грани срыва. С Кайлом все по-другому. Я могу болтать без остановки или вообще ничего не говорить, и это нормально. Это звучит дико, но иногда мне кажется, что до встречи с Кайлом я и не жила по-настоящему. Он понимает меня лучше, чем кто-либо другой, а ведь он еще ничего не знает о моем пороке сердца. Он понимает мои шутки – какими бы странными они ни были – и терпит перепады моего настроения. Если я не ошибаюсь, ему даже нравится моя бесконечная болтовня.
И если бы дни мои не были сочтены с того самого момента, как я появилась на свет, я мечтала бы именно о таком парне, как Кайл, ― хотя, боюсь, такого классного парня я не смогла бы даже представить себе. Тихонько смотрю на него. В его глазах отражается сияние миллионов звезд ― в них теплота, мягкость и редкая душевная глубина, о которой он сам, возможно, и не догадывается. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я тону в его серо-голубых глазах, таких бездонных, будто за ними целая вселенная. О боже, опять на меня нахлынуло поэтическое вдохновение. Верный знак того, что я сама себе рою могилу.
Зачем я делаю это? Я не должна думать о Кайле в таком смысле. Не могу так поступить с ним, не могу и не хочу. Но как же больно расставаться с этими мечтами! Слишком больно. В моей душе возникает пустота, заполнить которую способна только грусть.
Мия
И снова я вспоминаю приют святого Иеронима. Мне шесть или семь лет. Это было Рождество, и городские семьи решили пожертвовать приюту игрушки, ставшие ненужными их собственным детям. Это был замечательный день. В то время, видимо, особой популярностью пользовалась коллекция Destiny’s Child[25], потому что именно таких Барби принесли в приют целую кучу. Девочки постарше едва не дрались за игрушечных Кенов для своих Барби. А я уже тогда знала, что у моей Барби никогда не будет Кена, и совершенно не загонялась по этому поводу. Я никогда не придавала большого значения таким вещам. Да и до сих пор не придаю. Но сейчас, когда я сижу рядом с Кайлом, это вдруг стало важным для меня. Мне хочется убежать прочь, но теперь я чувствую, что есть невидимые нити и они не позволят мне этого сделать.
– Должен заметить, что в этом вашем метеоритном дожде, кажется, не хватает нескольких капель, ― произносит Кайл, не догадываясь, какая буря чувств раздирает меня изнутри. ― Я пока что увидел четыре… ну пять падающих звезд.
– Удача улыбается терпеливым.
Кайл настораживается, опасаясь, что в моих словах скрыт какой-то подтекст, но не находит его и успокаивается.
– Хорошо, ― говорит он и отодвигает пустую тарелку и миску в сторону, поближе к шоколадкам. ― Если так, почему бы нам не устроиться поудобнее и не подождать с комфортом.
Что он и делает ― ложится на спину, очень близко ко мне. Количество романтизма в происходящем зашкаливает ― и это
