хотя бы с оттенком юмора, а то и сатиры. Ну и порой с проблесками остроумия и таланта.
Я сидел, смотрел, хмыкал шуточкам, глотал водку, закусывал собранными мной три недели назад и посоленными мамой груздями, кусками жирнющего пелчира, который в том октябре наконец-то решился попробовать…
Да, я был не против пожить осенью в деревне. Конечно, надеялся, что родители поправятся. Что ж, старые люди, а старые люди неизбежно болеют, но ведь многие выздоравливают. Я давал отцу привезенные врачом из ковидного госпиталя таблетки, через неделю с небольшим стал разговаривать с мамой по телефону – из реанимации ее перевели в общую палату, ей становилось лучше и лучше.
Погода не менялась – почти все дни солнечные, ночи без заморозков. Но дни сокращались, и это было заметно. В городе я не особо замечал, когда темнеет, а здесь, проводя большую часть светового времени на улице, не замечать не мог. Уже после пяти начинало темнеть, вернее, сереть – солнце опускалось за сосны, – и сразу наползал холод. Возиться с землей становилось неприятно. И по утрам теплело всё позже, позже…
Потом земля стала схватываться. Сначала это было почти незаметно – лопата входила лишь со слабым усилием, но через несколько ночей приходилось придавливать лопату ногой, а еще через три-четыре ночи и такого усилия стало недостаточно.
Спокойно, неспешно зима входила в свои права. (Может, так происходило каждый год, но я с девяносто пятого не бывал здесь в это время года.) И однажды ночью выпал снег. Глубокий, пушистый. Как и любой первый снег, он быстро растаял, но запах зимы уже не исчез. Даже если припекало солнце, то коротко, как-то опасливо, словно нарушая некий порядок смены времен года.
Ставлю в одной кастрюле воду под пельмени, в другой – баранину на вечер. Вечером посижу за тем же письменным столом, глядя в телевизор.
На сей раз не буду прислушиваться к дыханию отца, не стану коситься на экран мобильника, боясь и ожидая страшной вести… Теперь уже всё. Хотя – хотя новые тревоги теперь. У жены беременность проходит хоть и благополучно, но мало ли… Да и вообще…
Косил на нашем крымском участке траву, разгружал плитку, собирал в мешки мусор вокруг дома, осматривал, как залили пол, оштукатурили стены, установили оборудование в бойлерной, и представлялось – невольно, вернее, против воли, – что всё это будет разрушено, изрыто воронками, усыпано осколками бетона.
Крым, говорят, защищен мощно, но кто его знает… Грозят взорвать Крымский мост, как только появится подходящее оружие. А Европа с Америкой его обещают.
Действительно, сплотятся в своей помощи Украине, и беда вполне может прийти сюда. И тогда, наверное, правы те, кто требует мобилизации, перерастания специальной военной операции во всенародную войну. Типа, всем народом навалиться и при– давить Украину. Пока Запад не подтянул силы, не передал вооружение. Пока не приняли ее в НАТО, можно и так называемое тактическое ядерное оружие применить. Многие этого теперь требуют. И не только в телевизоре – беседы на литературные темы часто сбиваются на СВО.
А о чем бы сейчас были наши разговоры с родителями… Тут уж не отмажешься: «Я телевизор не смотрю». Хм, телевизор я действительно почти не смотрю, но новости, рассуждения всяческих экспертов, военных аналитиков поглощаю часами. Со всех сторон.
У родителей бы такого диапазона информации не было, хотя, может, мама бы освоила ютуб и прочее. С другой стороны, вряд ли бы она изменила свое мнение. Я бы говорил о мирных жителях в Киеве, Харькове, Мариуполе, а она наверняка отвечала бы: «А что делать, сынок? Эти нацисты среди мирных прячутся». (Ну и новое оправдание гибели мирных недавно услышал: украинцы сами виноваты, так как сбивают наши ракеты, летящие к военным объектам. Вот эти сбитые ракеты или их осколки и падают на дома. Так что не надо сбивать.) «А как быть, если чуть не весь мир на нас ополчился? И оружие присылать стали, и наемников сколько поехало. Никому крепкая Россия не нужна».
Маловероятно, но допустимо, что мама встала бы на сторону Украины. Вернее, высказывалась бы против бомбежек, вторжения войск. Тем более что она сама наполовину украинка. Девичья фамилия – Червоненко. Червоненко Галина Павловна… Родители ее отца переселились под Новосибирск из-под Полтавы во времена столыпинских реформ.
Украинцы украинцами, о них действительно думается всё меньше. Наши, наши парни и мужики гибнут. Гибнут там, а хоронят их, кого получается вывезти, по всей России. И в Туве в том числе, и в Хакасии, и в Красноярском крае…
Когда я был здесь в мае, наткнулся на процессию… Поехал в Знаменку за документами по наследству. К сельсовету от автобусной остановки нужно идти мимо кладбища. И как раз проезжала «газель» с надписью «Ритуал», а за ней шли парни в зеленоватой форме – какой-то не цвет хаки, и не камуфляж тем более, а именно зеленоватый, тускло-зеленый, – с автоматами на плечах, следом – в черной, какую носят, кажется, кадеты. За ними, видимо, родня покойного, еще люди с венками, цветами.
Процессия двигалась медленно, и не только потому, что так положено на похоронах – дорога была в волнах засохшей грязи, и «газель» покачивалась, как кораблик…
Я не стал расспрашивать, кого хоронят. Даже, помню, не остановился, не разглядывал. Так, искоса, наблюдал… Получил бумаги, отвез их в Минусинск нотариусу и на обратном пути в автобусе набрал в интернете «погибший Знаменка Минусинский район». И сразу выскочило: «Сержант Станислав Новиков из села Знаменка погиб во время спецоперации на Украине». Двадцать два года, сержант, контрактник. И еще как дополнение: «На данный момент операция унесла жизни тридцати жителей Красноярского края».
Был и портрет Станислава Новикова (въелись вот имя и фамилия, не стерлись до сих пор) – почти подросток, миловидный, со щечками. В берете, калаш держит по-парадному. Глянул мельком и скорее стал листать то ли ТГ, то ли ВК. А вечером, когда ужинал и выпивал, – накрыло.
Весна. Уже не ранняя, но и не поздняя, которая почти неотличима от лета, а вот такая, настоящая – березы осыпаны зелеными точками («обсеяны зеленью», как вычитал у какого-то писателя), пробивается трава, тяжело, не привыкнув, летают первые мухи, пчелы, вкусно пахнет нагретой за день, а теперь остывающей землей. И так хочется копать, строить, переделывать старое, создавать. А тут – похороны совсем молодого парня. Парня из соседнего села, которое хоть и больше, и крепче нашего, но тоже неказистое, нецветущее. И погиб парень не здесь от несчастного случая на подстанции или лесопилке, не опрокинулся вместе
