Владивостока, чемодан, невозвратные билеты до Симферополя… Я позвонил Лене, но, конечно, не стал просить, чтобы она навестила родителей – у них наверняка коронавирус, – попросил позвонить им, узнать, как у них на самом деле. Мама, как обычно, явно старалась меня поберечь, сгладить ситуацию. Вот это ее «наверно». Я цеплялся за него, как за повод отсрочить, а может, и избежать… Позвонил и соцработнику Люде. Люда сказала, что родители болеют, лежат, а Лена перезвонила через некоторое время: «Поговорила с Галиной Павловной. Похоже, действительно дело серьезное».
С фермы мы вернулись на другой день. Я купил билеты к родителям – из Симферополя через Москву в Абакан. Долетел из Владивостока до Москвы, из Москвы до Симферополя. Передал чемодан, обнял жену и обратно в Москву. Прилетел в Москву утром, а рейс в Абакан был вечером.
Целый день занимался делами – провел по зуму занятия (прошлой осенью я начал вести семинар прозы в Екатеринбургском театральном институте), прочитал на камеру отрывок из своей книги «Зона затопления» в студии документалистов, которые снимали фильм про современных писателей. Еще что-то было, и внешне я, наверное, выглядел обыкновенно, а внутри всё рвалось и дрожало: как там родители, как тянется время.
Через каждые два-три часа звонил маме. Если она долго не отвечала, слушал гудки и леденел, но потом возникал ее голос. Вялый, размытый, как у пьяного человека.
«Завтра утром буду! – говорил ей. – Потерпите. Была врач? Вызовите скорую». – «Врач боится идти… скорую не вызывали… тебя дождемся… дом как бросать, если увезут…»
Утром 29 сентября, ровно десять месяцев назад, получается, я прилетел в Абакан, оттуда на такси – в деревню, сюда… Приезд и первые часы, ожидание скорой я попытался описать в рассказе с неблагозвучным названием «Срочная госпитализация». Отсек лишнее, добавил недостающее – в общем, отформатировал реальность под то, что принято называть «художественная литература».
Начал его, когда мама еще была жива. Может быть, хотел заговорить ее смерть, написав, как маму увозят лечить, может быть, избавиться от тяжести потери отца, болезни мамы, перенеся эту тяжесть на бумагу. Первого добиться не удалось, второе… Мне казалось, когда дописал, что хотя бы от части этой самой тяжести, этого груза я избавился, но если сейчас переживаю всё заново, вернее, еще раз, то – вряд ли, вряд ли.
Страшно мне было в те недели здесь. Мама в больнице, отец в почти беспрерывном сне. Да, страшно и в то же время… Я был почти рад тому, что приехал.
После ветров и дождей, о которых говорила мама по телефону, погода стала мягкой – было солнечно, днем почти жарко, а ночами приятно-прохладно. И – тихо-тихо. Не то чтобы никаких звуков, но они, даже рев проезжающего мимо трактора, не могли нарушить торжественности отходящей в зимнюю спячку природы.
Пролетали высоко в небе журавли, и хотелось заплакать, собирались в стаи галки и с перекличками кружились над прудом, готовясь в далекий путь, и снова хотелось плакать; большая старая береза тихо роняла маленькие золотистые листья, и тоже тянуло заплакать. И писать грустно-сладковатые, простенькие стихи.
Когда-то с младшей дочкой, которая скоро станет средней (тьфу-тьфу-тьфу), мы учили стишок Бальмонта для утренника в детском саду. Что-то там такое: «Поспевает брусника, стали дни холодней, и от птичьего крика в сердце стало грустней». И теперь, вернее, прошлой осенью, я бубнил эти полузабытые строки и чувствовал, что глаза становятся мокрыми.
Вместо стихов писались короткие рассказы. Грустные, но, кажется, не беспросветные. С надеждой, как мне кажется. Большинство из них вошло в мой сборник «Остановка», который вот-вот должен поступить в продажу. Уже в другое время. После смерти родителей и после двадцать четвертого февраля…
Я много и с удовольствием работал в огороде, готовил еду. Не какую-нибудь примитивную, а – борщ, куриный суп, рагу из баранины, кабачков, картошки, баклажанов, помидоров, которые вырастили родители; то, что в Сибири называют солянкой – мясо с капустой (теперь в меню разных столовок все чаще встречается слово «бигус»); жарил картошку, делал макароны по-флотски… Поднимал отца, долго убеждал его, что надо поесть. Отец с каким-то недоумением, что ли, отвечал: «А я не хочу. Я полежу, ладно?» Но в конце концов мне удавалось заставить его проглотить две-три ложки, и потом чаще всего он, как говорится, втягивался, съедал всю порцию… Но я, кажется, уже говорил об этом…
По вечерам я садился в комнате, боком к письменному столу, который буквально уставлял едой, и неспешно ужинал, выпивал с полбутылки водки. Смотрел телевизор.
На центральных каналах в это время попадал на ток-шоу, где депутаты, политологи, журналисты говорили. Не спорили, как было еще недавно, а по очереди говорили, и все об одном и том же – об Украине. Что там бандеровцы, там нацисты, там людей избивают за русский язык, и что надо с этим заканчивать. Я, помню, недоумевал: сколько можно. Началось ведь задолго до 2014-го. Кучма был не таким, какой нужен нам президент Украины, потом Ющенко стал не таким, следом пришел Янукович, и его высмеивали на наших каналах. А когда Януковича скинули, оказалось, что он не так уж плох. И после Майдана восемь лет, кажется, каждый день: украинский режим враждебный, Донбасс надо защищать, Украину спасать от Порошенко и его банды, от Зеленского и его хозяев…
Сколько раз за эти годы я ни включал телевизор (а случалось это изредка), ни прочесывал каналы дистанционкой, обязательно на двух-трех натыкался на обсуждения, что же с Украиной делать. То есть что делать – было ясно каждому говорившему; они просто недоумевали, почему же президент нашей страны – он же верховный главнокомандующий – не отдаст приказа начать это делать.
Часто на протяжении последних восьми лет возникали обсуждения с родителями этой темы. Точнее, мама начинала их, отец, бывало, поддерживал, я же старался замять, остановить: «Я на Украине не был, не знаю». «Но ведь по телевизору говорят», – недоумевала мама. Меня подмывало усмехнуться: раньше ты, мам, советовала не верить всему, что говорят…
А теперь она была в больнице, отец мало на что реагировал. Состояние у меня было не то, чтоб внимать Соловьеву, Куликову, Сатановскому, Скабеевой, Шейнину… Послушав немного, переключал на другие каналы, но и там, в том или ином виде, было про политику: на «Звезде» рассказывали, какое новое мощное оружие у нас появилось, какие славные победы одерживали Россия и Советский Союз. На «Рен-ТВ» сообщали о разнообразных кознях, которые строил и строит Запад нашей стране…
Чаще всего я останавливался на «ТНТ», где тоже теперь было много политики, но
