Номер телефона Татьяны есть в мобильном родителей. «Звоните, и мы подъедем».
Вспоминаю про растительное масло, майонез (вареные яйца с майонезом – вкусно), кефир. Расплачиваюсь, иду обратно.
Водка у Татьяны в магазине была, но куплю лучше в другом. Пусть думает, что не пью.
Между магазином Татьяны и ближайшим к дому, в котором тоже торгуют алкоголем, есть еще один, совсем крошечный, желтого цвета. Его так и называют «желтый магазин». В нем очень рассыпчатое курабье. Для моих зубов это немаловажное качество.
В магазине покупатели, на улице жара и тени нет, и я с трудом, не очень-то церемонясь, втискиваюсь в пространство между дверью и прилавком.
Продавщица, женщина лет сорока, в очках, нехарактерно худая для местной, явно приезжая, увидев меня, очевидно удивилась и обрадовалась и старается поторопить покупательниц, двух громоздких тётенек.
– Так, что еще? Считать?
– Да погоди ты, Нелль, а то всё забуду, потом возвращаться придется, – готова возмутиться одна из них. – Для собак какие кости есть?
– Свиные. Суповой набор.
– Давай погляжу.
Продавщица с той стороны, а тетенька с этой двигаются к морозильнику. Второй тетеньке и мне тоже приходится вжиматься в стену.
Скрип горизонтальной дверцы, хруст мороженого полиэтилена.
– Ну взвесь вот пакетик… А сколько стоит?
– Сто двадцать килограмм.
– Ох-х… Ну ладно… Как собаке совсем без мяса…
Потом тетенька вспоминает про моющее средство, потом про лавровый лист. Всё очень медленно. А ведь еще вторая… Я уже готов плюнуть на курабье, но тут выясняется, что они вместе. Вторая уже накупила – «закупилась» – и ждет первую. Соседки, видимо.
Происходит расчет. Они кое-как выбираются на улицу. Продавщица сразу обращается ко мне:
– Здравствуйте! Вы сын Сенчиных?
– Да…
– Сочувствую вам, соболезную. Мы с вашей мамой хорошо общались.
Киваю.
– Ягоду-то продавать будете?
На сей раз пожимаю плечами:
– Да сложно сказать… Не гарантирую, но постараюсь что-то набрать.
– Вот бы!.. Два ведерка, а? Хоть детей покормить. Я телефон дам, позвоните, как будет?
Так она жалостливо говорит, будто речь не о ягоде, а о хлебе. Или так – будто виктория растет только у нас на участке. Есть ведь город, Торгушка в сорока минутах езды, и там этой виктории наверняка завались. Впрочем, она там дороже…
– Да, да, конечно.
И когда уже с бумажкой в кулаке направляюсь из магазина, продавщица спрашивает-напоминает:
– А вы ведь что-то приобрести хотели?
– Точно. Курабье есть?
– Ой, кончилось. Завоз послезавтра. Я отложу. Килограмм, два?
– Килограмма хватит.
В третьем магазине, том, что напротив клуба, сейчас куплю бутылку «Зимней дороги». Вон она, на полке.
(Хм, интересно, раньше эта водка появилась одноименной книги Леонида Юзефовича о бессмысленном походе белого генерала Пепеляева на Якутск или водочный завод позаимствовал название для новой марки? Или случайно так совпало… До прошлого года водку «Зимняя дорога» не встречал – попробовал осенью. Купил в этом же магазине, выпил, остался жив, ну и продолжил покупать. Знакомых названий здесь нет, а те, что есть, внушают еще меньше доверия, чем эта.)
Продавщицей сегодня Ирина. И снова воспоминания мгновенно заливают голову, мешают достать деньги, сказать, что мне нужно. Парализуют, оглушают.
Чувствую, застыл и как бы рассматриваю товары, а в мозгу на бешеной скорости крутится пленка с прошлым…
Когда мы переехали сюда, Ирина жила с мужем и сыном-дошкольником в белёной избенке напротив. Правее Мациевских. Сына нянчила другая наша соседка, одинокая тёть Нина. Странная, в моем представлении настоящая юродивая, хотя и не проявляла какой-то веры в Бога, не несла, по крайней мере открыто, христианского подвига, но и не походила на обычного умственно отсталого человека.
Были в ее глазах странная детская чистота и некая мудрость, что ли, знание, что не нужно человеку почти ничего, чем мы обставляем, загромождаем нашу жизнь, делая ее якобы лучше и легче.
Обитала – другого слова и не скажешь – тёть Нина в домике через проулок, ведущий от улицы Заречной к болотцу перед прудом. Соток пять земли она засаживала картошкой, капустой. Сама носила из бора сухостой, жиргала его тупой ножовкой.
Наверное, получала какую-то пенсию по инвалидности, принимала в виде помощи или угощения кусочки мяса, разную покупную мелочь, но старалась отблагодарить, отработать. Часто спрашивала, не нужно ли чего – может, пополоть, дрова попилить. Когда я ремонтировал забор, приходила, подавала доски, поддерживала жерди. Это меня и раздражало, и странно радовало.
Иногда она пристально на меня смотрела и потом кивала, словно отвечая на мой вопрос, который я не задавал: «Будет от тебя толк, будет». И это тоже и раздражало – какой еще толк от парня, по сути, сидящего на шее у родителей в двадцать с лишним лет, тыкающегося в Минусинск, Абакан без особой цели и неизменно возвращающегося ни с чем сюда, – но и вселяло надежду… И вскоре начались публикации в местных газетах, случилось поступление в Лит, публикации уже в московских изданиях.
Потом тёть Нина умерла, ограда вокруг ее участка повалилась и исчезла, вслед за тем и домик разобрали, растаскали; никто на этом месте не поселился, черемуха почти высохла. Умрёт еще несколько пожилых и старых людей на нашей улице, и никто уже не вспомнит о том, что был на свете этот человек…
Не знаю, каким вырос сын Ирины, повлияло ли на него общение с тёть Ниной. Они быстро переехали в другую часть деревни.
Ирина лет на пять меня старше; тогда она была очень привлекательной, аппетитной, как любят писать не очень хорошие литераторы. Напоминала Тамару Сёмину в фильме «Воскресение».
Муж ее довольно сильно пил, и я искренне не понимал, как можно так пить, куражиться, превращаться в свинью, когда у тебя такая жена. И… ну да, аппетитная и тихая, спокойная. Не спокойная, а… У меня тогда было еще хорошее зрение, я видел в щель забора, с какой такой сочувствующе-прощающей улыбкой она смотрит на своего безобразно пьяного мужа… Вряд ли он поднимал на нее руку – она была явно сильнее. И почти всегда, встретив его у калитки, выслушав его крики, насмотревшись на кривляния, топтание, отдаленно напоминающее пляску, брала под руку и уводила в избенку.
Года через полтора-два после нашего переезда Ирина забеременела вторым ребенком. И пошли слухи, что не от мужа, а от соседа через дом, дяди Володи. Дядя Володя не пил, тоже не так давно переехал сюда с семьей, завел большое хозяйство, строил дом, в общем, был так называемым хорошим мужиком, на вид моложавым, завидным для многих женщин – вдов, разведёнок, жен пьяниц.
Иринин муж ходил к нему скандалить, угрожал, колотил в ворота, а
